Смысл этой встречи заключается в том, что когда-то была мощная прикладная наука, которая взаимодействовала с мощной академической наукой. За прошедший период времени академическая наука каким-то образом сохранилась, но с очень серьёзными проблемами, а прикладная наука в большой степени деградировала. Возродить комплекс фундаментальных исследований с выходом на прикладную науку (что называется сейчас инновациями, а раньше называлось прикладной наукой) — дело нелёгкое, тем более что это происходит в новой среде, когда вместо государственного планирования и поддержки идёт сотрудничество с частным капиталом, то есть, [имеет место] частно-государственное партнёрство. Весь комплекс вопросов будет обсуждаться.

Я хотел бы задать те направления, которые предполагаются для обсуждения: определение предметной области приоритетного направления «Живые системы», характеристика основных типов исследовательских организаций, модели и функционирование развития, определение критериев и механизмов оценки научного и научно-технического потенциала, основные направления в области живых систем с позиций конкурентоспособности российской биоиндустрии на внешних и внутренних рынках, с позиций национальной безопасности, наконец, форма государственной поддержки — развитие приоритетного направления «Живые системы» и российской биоиндустрии.

Я передаю управление круглым столом Александру Игоревичу Гордееву, исполнительному директору Центра «Открытая экономика», и Валентину Викторовичу Власову, директору Института химической биологии и фундаментальной медицины. Они будут вести стол и определят порядок его ведения. Я ещё хотел сказать, что у нас сейчас есть определённый список участников круглого стола, которые заявили о желании выступить, этот список включает порядка 11 человек. Это те люди, которые в инициативном порядке захотели высказать своё мнение. Далее будут те, кто пожелает выступить по ходу дискуссии, но ведение круглого стола будет осуществляться Александром Игоревичем и Валентином Викторовичем. Я хотел для введения показать два-три слайда и передать управление коллегам.

Цель, как я её понимаю, поскольку мы проводим круглый стол на территории академических институтов Сибирского отделения РАН — от фундаментальной науки — к инновациям. Но здесь я хотел подчеркнуть то, что, на мой взгляд, есть четыре взгляда на проблематику живых систем с точки зрения инноваций. Во-первых, определение того, что из себя представляет мир живых систем. Но если мы не хотим ограничиваться молекулярной биологией или собственной биотехнологией, а хотим осмотреть весь спектр проблем — от объектов вирусов, бактерий с их различными уровнями организации, включая геномы и метагеномы; продолжая многоклеточными организмами, клетками, тканями клетки, популяциями и заканчивая экосистемами и биосферой, — всё, что может относиться к миру живых систем, хотя заведомо не исчерпывает всей проблематики… Далее есть методы познания живых систем, которые здесь перечислены, их гораздо больше: от геномики, от молекулярной биологии, от молекулярной генетики до организмов — физиология, классические науки, наконец, биофизика, которую я поставил вверху, хотя это спорно, потому что это интегрирующая наука. От малых до больших уровней. У нас есть пространство инженерных подходов, различные виды инженерий. Нам надо не только изучать живые системы, но и предлагать решения, которые выходят в технологии и в производство. Я не буду их перечислять. Это физическая и химическая инженерия и различные другие виды инженерий, включая белковую, клеточную, хромосомную, наконец, селекция генетических объектов, по сути дела тоже инженерия, хотя определённым способом и экологическая. Наконец, пространство инновационных решений — различные виды технологий, которые должны переходить в производство. Сейчас много говорят о нанотехнологиях, есть биотехнологии, биомедицина, фармакология, микробиология, экотехнология. Это неполный список, но я хотел подчеркнуть, рассматривая вопросы взаимодействия с инновационной средой, мы должны иметь в виду объекты фундаментальных исследований, методы их исследования, инженерные подходы и выходы, которые дальше идут в промышленность, в производство.

Когда Михаил Алексеевич Лаврентьев создавал Сибирское отделение со своими коллегами, они предложили ту схему, которую мы должны иметь в виду, обсуждая сегодняшние проблемы. Это знаменитый треугольник Лаврентьева, научно-образовательно-внедренческий треугольник, где есть наука, связанная с образованием, и есть ещё компонента производства. Фактически, при Лаврентьеве была заложена идея создания производственного сектора, который окружал бы академические институты и образовательную систему университетов. Сейчас мы должны понимать, что вместо централизованного государственного планирования и поддержки будет менее жёсткая роль государства. Хотя попытки в предыдущие годы сделать так, чтобы всё отрегулировал рынок, кончились конфузом глобальным. Даже инициаторы этого, с моей точки зрения, злодейского дела, как Гайдар, вернее, исполнители, сказали, что рынок сам по себе ничего отрегулировать не может. Но что вместо централизованной поддержки государства приходит — притом, что государство не уходит отсюда — нам надо обсуждать. На этом я хотел бы закончить вступительное слово и предложить тем, кто будет управлять круглым столом, занять места. Пожалуйста.

Александр ГОРДЕЕВ, исполнительный директор Фонда «Центр экономических исследований и распространения экономической информации ”Открытая экономика”»:

Добрый день, уважаемые коллеги! Позвольте продолжить наш круглый стол. У нас три организатора круглого стола — ещё Федеральное агентство по науке и инновациям. [Его представитель] Козловский Юрий Иванович сказал, что будет из зала участвовать в дискуссии. Я попросил его выступить, потому что сейчас многие говорят о приоритете живых систем, но единственное официальное в рамках Федерального агентства по науке и инновациям подразделение в стране, которое занимается именно живыми системами, а не какими-то составными частями, это подразделение, которое возглавляет Юрий Иванович.

Юрий КОЗЛОВСКИЙ, начальник отдела Управления развития поисковых исследований и новых технологий Федерального агентства по науке и инновациям:

Глубокоуважаемые председательствующие, глубокоуважаемый Николай Александрович, уважаемые коллеги. Во-первых, мне хотелось бы от руководства Федерального агентства по науке и инновациям передать привет и пожелать успехов, творчества нашему круглому столу. Потому что наше агентство надеется на то, что работа сегодняшнего круглого стола будет той отправной точкой, которая действительно позволит нам сформировать представление о будущности развития исследований в таком важной приоритетном направлении федерального уровня, каким является направление «Живые системы». Их всего восемь. Из 32 критических технологий приоритетное направление «Живые системы» поддерживает пять критических технологий, я их перечислять не буду. Хотелось бы, чтобы сегодня, как уже определил Николай Александрович во вводном слове, мы попытались в четырёх блоках сегодняшнего круглого стола проанализировать насколько возможно глубоко состояние разработок по приоритетному направлению «Живые системы», дать им какую-то свою научную оценку, потому что генерация знаний формируется именно в научной среде. Мы, как чиновничий аппарат, представители федеральных органов исполнительной власти, должны и прислушиваемся к мнению научного сообщества. У нас создана рабочая группа, которую возглавляет Макаров Александр Александрович. Она называется рабочая группа «Живые системы». Осуществляется конкурсный отбор в нашу федеральную программу «Исследования и разработки по приоритетным направлениям развития научно-технологического комплекса России на период 2007—2012 годов». Программа продолжает наполняться, мы получаем очень интересные, хорошие предложения, однако, конечно же, экспертная часть, предложения, их наукоёмкость, значимость на сегодняшний день тоже должны выстроиться в определённую логическую цепочку для того, чтобы мы понимали, что нам нужно сделать сегодня, что завтра, что на ближайшую перспективу и на какую-то отдалённую будущность. Я очень надеюсь, и это надежда всей Роснауки, что мы будем плодотворно сотрудничать с учёными, работающими в этом направлении.

Есть две задачи сегодняшнего круглого стола, они чётко определены. Первая — это анализ существующего научно-технического потенциала и вторая — механизм повышения эффективности отечественной биоиндустрии. Два этих крупных блока, два принципиально важных вопроса сегодня должны быть понятны для нынешней аудитории. И они должны тиражироваться и получить отклик, в том числе и те решения, которые будут приниматься в рабочей группе, в конкурсной комиссии и в дальнейшем будут реализовываться за счёт средств федерального бюджета. Большое спасибо за внимание. Желаю удачной работы нашему круглому столу.

Спасибо большое. Хочу немного уточнить цели круглого стола. Понятно, что весь заявленный список вопросов обсудить, а тем более получить на них какие-то ответы за то короткое время, когда мы будем общаться, невозможно. Основной целью было заявить эти вопросы и договориться, найти какое-то общее понимание, как на эти вопросы потом искать ответы. Как ни парадоксально, живые системы, несмотря на то, что это и приоритетное направление и под ним есть критические технологии, о которых я расскажу потом, не определены. У нас в стране понятие «живые системы» отсутствует. Это звучит в науке о живых <…> и биотехнологии, но при этом самого определения, его классификатора нет. Поскольку вопрос стоит о развитии этого направления в целом, где основные и наиболее прорывные вещи находятся на интеграции, на стыке разных наук, на создании различных технологических платформ, способов выхода на бизнес, то вопрос классификации и поиска механизма развития этих направлений достаточно важен. В рамках федеральной целевой программы работает рабочая группа, в которой по опыту работы выясняется, что Роснаука ориентирована больше на прикладные исследования и на коммерциализацию. Это не говорит о том, что нет интереса и нет поддержки фундаментальных исследований, скорее, ориентированных фундаментальных. Понятны перспективы выхода на прикладные, ту же коммерциализацию. К сожалению, в этой области бизнес не так силён, его не так много. Даже в развитых странах, где бизнеса много и где бизнес силён, направление life science серьёзно поддерживается из госбюджета. Сейчас стоит задача разработки такой программы государственного участия, в том числе как частно-государственное партнёрство. Уже есть полное понимание, что на начальных этапах участие государства должно быть существенное. Потом, скорее [всего], будут поиски выхода государства из тех коммерческих структур, которые будут созданы, и тех коммерческих направлений.

Обсуждению этого плана и программы развития и посвящён наш круглый стол. В Москве такие круглые столы уже проводились; и хочется, чтобы активное участие в обсуждении принимали учёные, исследователи и предприниматели Сибири. Часть работ потом будет вывешена на сайте www.strf.ru, пойдёт интерактивное обсуждение, потом будем проводить ряд конференций как в Москве, так и в Петербурге, Сибири. Наш круглый стол является некоей презентацией этого пути.

Заодно я хотел бы сделать небольшую презентацию, чтобы показать, что было сделано за месяц-полтора, в течение которых идёт эта работа. Это не есть результаты каких-то исследований, это, наверное, есть выход на какую-то информацию, которая предлагается к дальнейшему осмыслению. Это некая «рыба» для правки, потому по ходу мы обменяемся мнениями. Насколько я знаю, здесь достаточно успешно ведутся как исследования, так и последующий выход на прикладные исследования и разработку. Мы со своей стороны расскажем о том, как функционирует рабочая группа по «Живым системам», о том, какие существуют возможности в области внешнего венчурного финансирования проектов. Я надеюсь, что мы попробуем выработать некий алгоритм дальнейшего участия в обсуждении этой тематики. Какая-то программа должна уже быть свёрстана. Я покажу несколько слайдов, которыми продемонстрирую, до какого уровня мы продвинулись. Это только начальный уровень, информация будет оставлена, вывешена в открытом доступе для дальнейшего обсуждения. Я скажу о темах, которые пытались обсуждаться рабочей группой, которая работала в течение двух месяцев по этому направлению в Москве.

Вопрос классификаторов. Как выяснилось, классификатора, что входит в живые системы, не существует. Более-менее не вызывает внутренних противоречий только первое — какие области знания можно в этот классификатор включить. Когда будет более конкретное деление и определение этого приоритета, есть критические технологии. Это документы, которые разрабатываются и принимаются сейчас на уровне федеральной власти. Опять же там будет оставлен открытым вопрос по расширению тех критических технологий. Классификатор — первый уровень, который был. И ряд расширений по детализации этого классификатора мы тоже вывесим для обсуждения. Хотя то, что показал Николай Александрович, более интересно. Это новый список критических технологий, который идёт в расширение приоритета «Живые системы». Сейчас ведётся работа по их расширению. Это то, что принято у вас в программе. Это предложение по биотехнологии г-на Георгиева. Теперь подход, который сейчас реализуется в рамках европейской программы развития направления «Живые системы». Там основной упор сделан на создание технологических платформ. По большому счёту, серьёзного бизнеса, играющего на этом рынке, нет. В том числе потому, что достаточно серьёзные сегменты рынка, которые являются потребителями тех знаний и тех исследований, которые производит наука, регламентируются и регулируются государством. Причём государственной политики тоже нет, а есть политика отдельных ведомств. Тут координации движения нет. Есть проблема с развитием фармрынка и т.д.

В Европе идёт интеграция на базе технологических платформ. Когда разрабатывается общий подход бизнеса, органов государственной власти и науки (где бизнес выступает, по сути дела, заказчиком), когда отслеживаются среднесрочные вызовы и разрабатывается, во-первых, система целей и приоритетов, во-вторых, система будущего регулирования этих рынков с помощью денег государства и системы финансирования научных исследований (в том или ином соотношении между государством и бизнесом) для достижения выхода на эти цели, к этим показателям.

Вот основные платформы по живым системам седьмой рамочной программы: биотопливо, пища, развитие переработки на основе биотехнологий леса, здоровье животных, инновационные лекарства, нанотехнологии для медицины, фотоника как отдельное направление в области медицины и растения для будущего. Что такое европейские технологические платформы, их основные принципы? (Это — презентация презентаций, мы все тезисы вывесим в открытом доступе для обсуждения.) Написано, что «целиком покрывает цель образования потребительская стоимость». В их логике, в рамках этой программы (и это перекликается с позицией Роснауки, которая ориентирована на прикладной сектор, потому что фундаментальный считается прерогативой наук) выстроить всю цепочку от ориентированных фундаментальных исследований до последующей коммерциализации и вывода продукции на рынок. Приоритет финансирования проектов будет уделяться тем проектам, которые эту цепочку могут достаточно чётко представить. Просто расширение, что такое инновационные лекарства для Европы. Нами проводились некие исследования, была первая попытка подступиться к оценке научного и научно-технического потенциала.

То, что здесь написано, не есть рейтинг, некое признание лучших. Это просто результат выявления институтов, наиболее заметных по тем или иным показателям. У нас пока не получилось оценить научно-технический потенциал, потому что информации по финансированию прикладных исследований (не то, что идёт по сметному финансированию) и информации по патентам, лицензиям, коммерческой деятельности у нас особенно не было. Эта информация закрытая в нынешних условиях, когда у нас серьёзная наука сохранилась в институтах РАН, а это по определению госучреждения. И любая коммерческая деятельность хотя и ведётся, чтобы сохранить институты РАН на плаву, не совсем понятно, как регламентируется действующим законодательством. Этот вопрос надо решать. Поэтому информацией о прикладных исследованиях и разработках институты делятся неохотно, и как на это выйти — пока непонятно. Скорее, этот вопрос можно снимать через установление каких-то кластеров связи с производством, уже по проектам. Поэтому оценивался научный потенциал, более того, он оценивался не в плане нашей нынешней оценки, а скорее то, что мы по публикационной активности сумели выявить. Это не говорит о том, что список исчерпывает сильные лаборатории, сильные институты и группы. Нет. Те, кто были на «поверхности», те институты, которые мы установили, и от них хотим раскручиваться, выяснять, искать следующие основные группы, лаборатории.

Что ещё было сделано? Была проведена работа по оценке публикационной активности в базе PubMed. Дальше были выявлены лаборатории, статьи сотрудников которых активно входили в эту базу. Если база анализировалась за семь лет, в сильные лаборатории попадала та лаборатория, чьими сотрудниками написано более двух статей. У нас был подсписок ряда лабораторий на мировом уровне, где больше одной статьи на человека за этот срок. Именно публикационная активность. Мы понимаем, что это всё очень условно, что многие в эти базы могли попадать, а могли не попадать, это просто демонстрация того, что выявлено. Вывесить всех остальных хочется с помощью активного участия научных работников, чтобы потом на эти лаборатории, на эти группы контрактов делать ставку, их развивать. Очень условный раздел по направлениям — число более сильных выявленных нами лабораторий по биохимии и все остальные тоже представлены, по институтам — что удалось методом зондирования установить. Там две колонки. Первая колонка — число лабораторий, условно нами отнесённых к сильным, правая колонка — число позиций по направлениям, где присутствуют лаборатории института. Есть лаборатории, занимающиеся научной деятельностью по разным направлениям. В Институте молекулярной биологии имени В.А. Энгельгардта РАН по шести позициям встречались сильные лаборатории, в Институте цитологии — по пяти позициям большое количество. Не претендуя ни на что, не расставляя оценки, мы даём то, что мы смогли увидеть. Способы «вылавливания» сильных лабораторий интересуют.

Участие ФЦНТП три последних года по направлению «Живые системы». Это — объёмы финансирования. В принципе, корреляция с предыдущим есть, но хотелось бы более активного участия. Вопрос в том, что есть некое непонимание форматов программы. Люди, ведущие ту или иную деятельность, по форматам подходят, но почему-то дают информацию как о грантах. Дальше были проведены опросы, информацию о которых мы вывесим. Никто не претендует на то, что этот список по направлениям, которые в области биотехнологий, в области медицины, в области промышленных биотехнологий и в области сельскохозяйственных будет актуальным в следующие годы.

Это — очень небольшой список экспертов, которые прислали нам информацию (их порядка 40), список направлений. Мы достаточно спокойно к ним относимся, это некая «рыба» для развития и для дальнейших исследований. Мы не претендуем на то, что это закрытый список или то, что есть в этом списке, правильно. Это тоже некое направление для дальнейшего диалога и сотрудничества, к которому вас призовут. Это есть в биомедицине и здравоохранении, есть в промышленности, есть в сельском хозяйстве. Это презентация того, что мы вывесим в открытом доступе и готовы выслушать все комментарии и дополнения. На этом я закончу. Я пытался обрисовать направление диалога, направление взаимодействия. Я готов ответить на все вопросы. Большое спасибо.

Согласен, во-первых, мы не заявляем, что выявленное нами является истиной. Работа рабочей группы идёт постоянно, и поэтому мы рассказываем про программу «Живые системы», чтобы привлечь новых участников. Там вопрос форматов. В чём может быть противоречие? Сильные лаборатории мы выявляли по публикационной активности. Это, по сути, характеристика фундаментальных исследований, программа по «Живым системам», те лоты, которые дают больший объём финансирования. Там был большой список внизу, кто получил меньше 30 миллионов. Небольшие гранты — фундаментальные исследования. Насколько небольшие? Они относительно других проектов Роснауки небольшие, но в принципе они сравнимы и с зарубежными грантами, и существенно превышают РФФИ. Там от трёх до десяти миллионов на фундаментальные исследования. Большие проекты — комплексные проекты, когда обязателен выход на коммерциализацию продуктов, когда у проекта есть софинансирование — такие комплексные проекты доходят до 150 миллионов. Они дают основной вклад в отчётные цифры институтов. Институт может получить один проект на 150 миллионов, и попадёт в лидеры. Вопрос в том, что такие проекты меньше отражаются в статьях. Есть некое противоречие развития чисто фундаментального направления исследований и каких-то прикладных разработок. Роснаука больше заинтересована и замотивирована именно на развитие прикладных, которые позволят выйти на коммерциализацию. Этот рейтинг был по деньгам, по объёму финансирования.

Финансирование фундаментальных, так как основная масса финансирования проходит по сметному финансированию и по РФФИ. Здесь в рамках программы финансируются фундаментальные исследования ориентированного характера, то есть, которые близко выходят. Там меньшие объёмы, потому что в рамках комплексных проектов приходится финансировать, в том числе, выход на мелкосерийное производство. Там другие затраты. Здесь финансируются исследования. Поэтому сам объём лота по деньгам меньше. Вопрос в том, что надо инициировать и попытаться найти те направления у институтов, которые не чисто фундаментальные, чтобы руководители научных подразделений, директора институтов мотивировали своих сотрудников на выход и на формирование этих комплексных проектов. Как показал небольшой опыт и практика общения за пару дней в Новосибирске, такие проекты существуют, просто о них не заявляют. Те люди, которые работают больше по программе, ориентированы на фундаментальные исследования и попадают в лоты, меньшие по деньгам, а те, которые занимаются прикладными, считают, что сами справятся, а эта программа не их формата. Это противоречие хочется снять.

Я хочу поговорить о будущем программы. Программа очень хорошо существует, в большей или меньшей степени мы получаем от неё поддержку. Здесь польза двух видов. Во-первых, получили деньги, во-вторых, она немного дисциплинирует мозги учёных и заставляет взглянуть на вещи с более практической точки зрения, то есть, обратиться к фундаментально ориентированным исследованиям. Польза есть, и она будет расти и дальше. Во-вторых, классификация — здорово, что мы можем составить большие списки, начиная с палеонтологии, ботаники. Конечно, это живые системы, только от разных направлений, они на разных дорогах. Но нужно ещё оценить состояние дел, в каком состоянии мы находимся. У нас исследования биологии находятся в довольно плачевном состоянии: вся наша база и научное сообщество.

Физики традиционно многие годы [хорошо] финансируются по понятным причинам, а мы по историческим причинам плохо финансируемся. Более того, всё это осталось. Если посмотреть, что у нас творится в Сибирском отделении РАН (а в «большой академии» примерно также), то мы занимаем предпоследнее место перед гуманитарными науками по объёму финансирования. Все понимают, зачем физикам нужны чудовищные установки, ускорители, никому не надо объяснять, все это понимают. Но попытаться доказать сообществу, состоящему из физиков и математиков, что нам тоже нужны дорогостоящие приборы, очень трудно. Это первое.

Второе: в физике революции уже происходили, у них сейчас ситуация более стабильная. [То же в] математике, физике, инженерных науках. В живых системах как раз огромный скачок в знаниях, в технологиях произошёл тогда, когда мы не работали последние 20 лет. Полностью сменился парк оборудования. Синхротроны какие были, такие и остались, а то, что сейчас появилось в молекулярной биологии, отсутствовало 15—20 лет назад, и мы сейчас недовооружены. Это первое относительно приборной базы, относительно снабжения. Легенда о том, что у нас существует бездна подготовленных специалистов в области живых систем, не более чем легенда. На самом деле, у нас всё время происходил массовый отток за рубеж, и хороших лабораторий в стране мало. Показанный список — маленький список для страны. Это просто ерунда. Любой большой американский университет содержит один такое количество лабораторий. Столько же публикует, имеет такое же финансирование, как все наши живые системы. Вы же понимаете, откуда мы стартуем.

К чему это всё говорю? Очень хороший вариант распределения средств — в центре коллективного пользования. Дело в том, что какие-то начинающие институты, лаборатории не могут позволить себе никакими путями приобрести современное оборудование. Принципиально. Отдельным институтам это и не под силу сейчас, потому что стоимость приборов сейчас составляет полмиллиона, миллион долларов. Отдельные организации не потянут, да и не смогут загрузить. Совершенно правильно был [взят] курс на организацию центров коллективно пользования финансирования. Хотелось бы только это немного расширить, потому что в Новосибирске такого центра организовано не было. По физике, химии, по всем другим наукам — по причинам совершенно очевидным, о которых упоминалось раньше — такие центры были организованы, а у нас такого центра создать не удалось. Хотя совершенно очевидно, что два института, которые упоминаются на вашей картинке, были. Рядом расположены цитологи и генетики, могли бы прекрасно организовать центр по изучению биомакромолекул, которым пользовалась бы вся Сибирь. Это касается центра коллективного пользования.

Во-вторых, хотелось бы сказать о небольших грантах для ориентированных фундаментальных исследований — трёхмиллионных грантах, которые были. Это совершенно замечательная акция. Мне кажется, лучше было бы пойти по этому пути в плане академических институтов. Здесь у себя я последний раз столкнулся [с этим вопросом], и когда мы собирались на комиссии. Получается, что многие учёные имеют в руках совершенно замечательные вещи, но они не ориентированы на то, чтобы делать что-то такое, что приводит к конечному результату. Они занимаются чем-то вообще, но забывают о том, что это можно употребить для чего-то. Это должно быть в существенной форме поддержки наиболее распространено.

Третье, о чём бы я хотел сказать, это по поводу такого впервые упоминающегося аспекта, как национальная безопасность. Раньше об этом не говорили, всегда рассматривались вопросы, зачем это надо делать, почему в России, не проще ли купить это дело. Совершенно правильный подход к разведению морозостойких бананов — проще их привозить, чем здесь пытаться выращивать. Мы можем без бананов прожить, как и без туши, которая на 40% утолщает ресницы. А базовые вещи должны присутствовать в стране. Я хотел бы упомянуть о приборостроении. У нас есть замечательные приборы, замечательная команда, создающая приборы. Это небольшие компании, они доказали, что они могут делать настоящие вещи. Но для того, чтобы переключаться на другие виды техники, без которой молекулярная биология и живые системы не могут развиваться, им нужна государственная поддержка — по-другому не получится. Здесь нужно учесть вопрос национальной безопасности, поскольку я понимаю, что сейчас можно купить какие-то приборы, но это не тот вид приборов, из-за которых нужно впадать в зависимость. Химия кислот, синтетическая биология, что мы будем делать, если полностью сядем на иглу импорта? Нужно выделить один из таких приоритетов. Вклад России в геном человека практически нулевой. Был большой замах, который не окончился ударом. В остальных областях примерно также. Сейчас начинается, но начинается не благодаря какой-то поддержке, не благодаря инициативе, а в нескольких местах просто инициативные люди сами взялись. Один из них — профессор Говорун, предложивший очень хороший проект в Институте цитологии и генетики. Не могу не отметить Институт биофизики, который единственный обладает лабораториями, направленными на решение конкретных задач. Их ориентированные исследования в таблицу не попали, у них совершенно всё ясно. В таблице их не было. У них в этом плане всё в порядке, так сложилось исторически, что у них все исследования очень умно выбраны и сфокусированы. Видно, что они выходят на решение практических задач, у них всё в порядке.

Но это как-то разношёрстно. Что касается клеточных технологий, сейчас за границей на крупных научных встречах в открытую говорят, что XXI век — век клеточных технологий. XX век был веком информационных технологий, а XXI век — век клеточных технологий. Почему это правильно? Потому что медицина зашла в некий тупик, эра антибиотиков имеет свои проблемы. Во всём мире говорят, что туберкулёз сейчас «вылазит» из-под антибиотиков, потому что всё время микробактерии приспосабливаются и т.д. Со всеми другими бактериями та же самая проблема. Подчас антибиотики не успевают за изменениями в бактериях, которые становятся резистентны. Поэтому клеточная патология имеет две направленности. Во-первых, нет альтернативы сейчас и в ближайшее время не будет альтернативы лечения тех поражений органов, которые связаны с фиброзом, с циррозом — это безвозвратная потеря ткани и органов, это потеря людей и в достаточно больших количествах. Здесь единственная альтернатива на ближайшее десятилетие — клеточные технологии, которые позволяют заменить эти ткани и органы, которые «ушли на нет». Второе, почему клеточные технологии важны и почему они называются технологиями XXI века? Их использование позволяет лечить практически все заболевания, [в частности такие] основные заболевания человека, как атеросклероз, иммунные заболевания, рак — с помощью клеток, взятых из организма, на которых воздействовали in vivo лекарственными препаратами и т.д., и [последующего] введения их назад. Здесь решаются две проблемы. Во-первых, организм избавляется от тех лекарств, которые подчас негативно влияют на другие системы, действуя положительно на одни, но отрицательно на другие. Эта проблема здесь решается в основном. И под влиянием этих изменённых клеток идёт восстановление организма больного.

В каком направлении сейчас развиваются клеточные технологии в мире и у нас в России, в нашем институте? Идут двумя путями. Создание банков эмбриональных стволовых клеток, что уже есть и в России. Относительно эмбриональных стволовых клеток пока существуют некие табу на использование в медицине. Главная проблема — возможности трансформации в опухолевую клетку. Но это сейчас, думаю, что в ближайшее время с помощью молекулярной биологии, с помощью других методов эта проблема будет решена. Эта проблема имеет отношение и к национальному, о чём сказал Валентин Викторович, что государство, которое будет иметь банки стволовых эмбриональных клеток, будет защищено от многих заболеваний, в том числе от радиации, от химических атак, от вирусных атак. Когда будут созданы банки, которые позволят в качестве каких-то инъекций вводить человеку те клетки, которые будут нужны для восстановления кроветворения, иммунной системы. Второе: решение о создании банков эмбриональных стволовых клеток. Тут скрещиваются пути и клеточных технологий в чистом виде, и молекулярной биологии, и фундаментальной науки, потому что там есть проблемы, которые нужно решать с помощью фундаментальных дисциплин.

Относительно создания клеточных банков, которое сейчас идёт во всём мире, клеток пуповинной крови, я могу сказать, что благодаря четырём новосибирским институтам мы сейчас уже открыли этот банк, создали. Будет объявлен алгоритм его работы. Но создание банков крови имеет некий приоритет на оборонных вещах. Имея стволовые клетки, которые уже допущены к использованию, разрешены во всём мире к использованию при лечении самых разных заболеваний… Там есть свои проблемы, но такие банки нужны, они создаются. Здесь две стороны. Во-первых, эти клетки понадобятся для лечения больных с теми же заболеваниями — с циррозом, фиброзом, раком, сердечными заболеваниями и т.д. С другой стороны, идёт накопление запаса будущего поколения. Когда мы только сказали, что будем создавать банк, уже пять человек пришли и сдали пуповинную кровь своих детей на будущее с тем, чтобы эта пуповинная кровь использовалась для лечения только этих детей. Там будет какой-то небольшой процент, но если учесть количество всех заболеваний (гемабластозов и т.д.) по процентам, то очень большой процент будущих детей будет обеспечен этими стволовыми клетками, их собственными, которые будут решать многие проблемы.

Третье направление клеточной технологии, то, что у нас активно делается в институте, причём впервые в мире, а не только в России, — это лечение заболеваний, которые уже есть, с помощь клеток, взятых у больного при различных опухолях, которые модифицируются in vitro и вводятся назад больному, получается эффект. Там есть свои проблемы, я не скажу, что они решены, но, например, при лечении опухоли головного мозга за пять лет снизили смертность в 3,5 раза благодаря использованию собственных дендритных клеток. Я был на встрече с посольствами Шотландии и Великобритании, где показывали фильм о том, о чём я давно мечтал, о создании фабрик, заводов, предприятий по массовому производству этих дендритных стволовых клеток. Там показывали фабрику, где налажено производство массовых стволовых клеток, которые во многом обеспечивают здоровье больных после тех же сердечных заболеваний и т.д. И та же самая проблема будет решаться, и каждого больного можно будет вылечить. Такие банки нужны, потому что институты не потянут. Мы делаем это, у нас это на потоке, но в общей сложности это единичные [случаи], а нужно в сотни раз больше таких клеток. Необходима организация заводов, создание производств таких клеток [для решения] различных задач, различных целей и т.д.

Всё это можно было бы наладить, проблема в отношении оборудования. У нас совершенно отсутствует собственное оборудование для клеточных технологий, и у нас совершенно отсутствует производство сред и других материалов для создания клеточных технологий. Это всё закупается за достаточно большие деньги. У нас нет своего пластика, который был бы годен для расширения клеточных технологий, и у нас практически на нуле производство цитокинов, которые, с одной стороны, нужны для клеточных технологий как факторы жизни клеток, с другой стороны, это лекарство будущего. Сейчас влияние цитокинов вытесняет многие лекарства. В перспективе надо думать, что эти цитокины заменят и те же антибиотики, и те же сердечные препараты. Я не говорю, что это будет завтра, это в перспективе. У нас в стране производятся цитокины, которые продаются, но это капля в море, которая не может заменить всю необходимость в этих цитокинах. Здесь мы отстаём колоссально, мы уже закупаем препараты, которые воздействуют на цитокины. Это один из самых модных препаратов — ремикейд, с помощью которого лечат сейчас заболевания иммунной природы. Стоимость одного курса 10—12 тысяч долларов. Создание антител, которые у нас в Кольцово можно было делать… Мы имели в своё время какие-то приоритеты в этом плане, но этот приоритет потерян, но он необходим. Будет всё это закупаться за рубежом за бешеные деньги, а это и лекарство, и основа клеточных технологий. Спасибо.

Добрый день! Для меня большая честь выступать здесь, в Академгородке. Я первый раз здесь. В прошлом я был вашим коллегой, я провёл пятнадцать лет в лаборатории. Я хотел бы рассказать про возможности венчурного финансирования, но Александр Игоревич просил ответить на поставленные вопросы, прежде чем я об этом расскажу, а у меня достаточно много слайдов. Если я не успею рассказать про венчурное финансирование, может, это не так важно, если я не расскажу про нашу активность в этой области. Но я попробую рассказать про те вещи, которые государство сейчас пытается делать в области венчурного финансирования. Поскольку возникают периодически вопросы о том, что это такое, я решил сделать несколько общеобразовательных слайдов, что мы в своё время изучали и пытались понять, что же это такое и чем мы занимаемся.

Несколько слов про про венчур. Это сегмент отрасли прямых инвестиций, когда предполагается, что деньги инвестируются в компании на ранних стадиях развития этих инновационных компаний. Они будут инвестироваться в разработки новых продуктов и их технологий и в коммерциализацию уже созданных разработок. Высокий риск таких инвестиций должен компенсироваться высокими возвратами на эти капиталовложения. Какие риски и доходность увеличенных инвестиций? Из десяти проектов максимум один-два являются теми, которые уже отобраны и проинвестированы. Через сито, чтобы взять десять проектов, проходит около ста. Один-два приносят какие-то большие прибыли. Два-четыре срабатывают в ноль, остальные — проекты-банкроты. В этом нет ничего плохого, это нам как научным сотрудникам понятно: то же самое происходит с нашими научными идеями, когда срабатывает, максимум, одна из десяти.

Средства нескольких инвесторов обычно объединяются в какой-то портфель и инвестируются управляющей компанией. Фактически, венчурный фонд — мешок денег, которым управляют профессиональные венчурные капиталисты. Обычно эти люди — либо выходцы из технологий, сами в прошлом развивавшие какие-то высокотехнологичные бизнесы и понимающие, как это делать, либо это выходцы из бизнес-школ, которых учили, как это делается, которые заходят со стороны финансов. Обычно и те, и другие в одной команде.

Максимальный срок в венчурные инвестиции — 10 лет. Обычно — пять. Тем не менее, важно вложить деньги с максимальной доходностью и взять следующую компанию, снова её вырастить и быстро выйти. Что значит выйти из компании? Фонд продаёт свою долю компании либо стратегическому инвестору. Например, если это фармацевтическая компания, которая разрабатывает антитела, то как только такая малая инновационная разработка сделана, приходит стратег в виде компании Roche, Eli Lilly и эту разработку покупает, покупает компанию, либо покупают долю фондов компаний, либо всю компанию. Разработчики вместе с партнёрами из фонда занимаются выращиванием следующей разработки. Дальше возможен выход на IPO. За такую работу управляющая компания, которая инвестирует деньги, помогает предприятию вырасти, получает вознаграждение обычно 20% от прибыли после выхода. Есть текущее вознаграждение.

Очень важно сказать, что управляющая компания фонда — не только управление деньгами, [но] и способность быть экспертом в той области, в которую она инвестирует. В биологии это очень важно. Конечно, она должна нести опыт стратегии управления проектами. Типичные проекты тут перечислены. Как мне кажется, где находится место венчура в инновационном процессе? То, о чём сегодня профессор Колчанов говорил про треугольник Лаврентьева, здесь изображено в виде прямой. Без образования (причём даже довузовского; мы часто говорим про биологию в школе, которая часто преподаётся по остаточному принципу) невозможно будет на этой прямой выстроить все остальные кубики — всё развалится. Начало инновационного процесса — от вузовской и послевузовской науки, дальше — до технопарков-инкубаторов, которые у нас называются центрами коллективного пользования. Ключевая роль государства… Дальше есть институты, фундаментальные или прикладные, отраслевые. А на этом уровне — госпредприятия, которые генерируют ОКР, ОТР как потенциальные венчурные проекты. В конце концов ключевые разработки должны были бы стекаться в малые инновационные компании, либо напрямую из этих институтов либо через технопарки. Потом эти компании должны развиваться. А потом существует несколько вариантов: либо это крупные госкомпании, которые примут эти разработки, либо открытый рынок, то есть, IPO, либо крупные зарубежные компании, в которые стратеги придут, либо крупные частные российские компании.

Всё показанное зелёным — процесс, имеющий слабое место в нашем государстве, — [то, что касается] собственности интеллектуальной. Кто [ею] владеет и как можно создать инновационную компанию, если все разработки сделаны либо при поддержке фундаментальной науки, либо Роснауки, либо государственного федерального института, либо (не дай бог!) какого-то оборонного предприятия, которое работало. Это то, чем сейчас активно занимается правительство, МЭРТ пытается что-то сделать, чтобы понять, как можно вообще стимулировать этот процесс. Если его не стимулировать и не разграничить, как это было сделано в США (где когда какая-то разработка ведётся в университете, то профессор может тут же создать у себя на кафедре инновационную компанию и туда вывести интеллектуальную собственность, это не является чем-то нелегальным, есть чёткий договор о разграничении прав, потом роялти с университетом), если этого не создать, будет пробка и сюда ничего уже не пойдёт.

Очень важно, когда мы пытаемся ответить на вопрос, возможно ли в России построить венчур, очень важно понять, что первый венчур в середине 1960-х годов в США создавался тоже при поддержке государства. Мы считаем, что США — страна с наглым и жёстким капитализмом, — ничего подобного. В 1960-е годы, когда они хотели перейти на инновационные рельсы, перевести экономику, они очень сильно поддерживали идею венчурного финансирования. Конечно, у них были слагаемые успеха, которых не было у нас: наличие большой свободной денежной массы, развитый институт предпринимательства, защита интеллектуальной частной собственности, в полной мере развитая и оговоренная законодательно, чего у нас пока нет. Хороший рынок для акцептирования технологий, который у нас пока только формируется за счёт крупных компаний, например, «Фармстандарта». В Израиле и Финляндии, которые начинали на пятнадцать лет позже, такого внутреннего рынка не было, но результаты венчурной деятельности… И там государство выступало не только партнёром при создании венчурной индустрии, но и партнёром в акцептировании этих технологий. А ещё очень важно было, что они проводили форсайт. Вспомните Финляндию, нашу отсталую провинцию. Как они сумели создать свою Nokia, а Швеция создать свой Ericsson? Потому что они провели очень профессиональные форсайты и поняли, что они не могут конкурировать с теми же Штатами по всем направлениям. Страны, очень бедные природными ресурсами, выбрали это направление, предсказав, что это будет развиваться. Когда я первый раз оказался в Финляндии, я был очень удивлён. Пятнадцать лет назад я ехал ночью в автобусе — а в России [тогда] только «новые русские» в малиновых пиджаках могли говорить по мобильным телефонам — и очень испугался, когда понял, что кто-то очень агрессивно со мной разговаривает. Совершенно пьяный бомж лежал на полу и говорил по мобильному телефону. Они успели это создать, у них мобильная связь в те годы была дешевле стандартной. Мы должны понимать, что у нас отсутствует внутренний рынок на результаты, нет ясности с интеллектуальными правами, не отработаны до конца механизмы частно-государственного партнёрства. Я потом скажу про наш фонд и как мы пытаемся это отрабатывать. У нас полностью отсутствуют частные институты «предпосевного» и «ангельского» инвестирования.

На этой схеме могли бы прийти частные «ангелы» и инвесторы, либо частные институты, которые дают деньги только на развитие идеи. Венчур никогда не даст денег, если у тебя есть идея или даже какой-то предлабораторный образец. Венчур даст деньги только тогда, когда у тебя уже что-то доказано, есть финишная прямая впереди, и ты понимаешь, что эти пять лет ты будешь на рынке. Если это невозможно, венчурные капиталисты своих денег не дадут. Мы искренне верим, что у России есть хорошая научно-техническая база и большое число проектов. Сейчас у нас есть по тем или иным причинам (ценам на нефть) благоприятная экономическая ситуация и сейчас государство поняло, что надо переводить экономику с иглы на экономику knowledge based economy — экономику, основанную на знаниях.

Я хочу несколько слов сказать об идее РВК, которая была одной из идей того, как можно было бы сделать венчурное финансирование. Был создан Фонд фондов, который работает как Российская венчурная компания, ОАО, сюда закачаны деньги государства. Команде управленцев выдают деньги под дешёвую возможность выкупа этих денег в управление с тем, чтобы те добавили свои деньги и создали частные венчурные фонды, которые бы инвестировали в разные технологии. Идея такая: финансировать инновационные компании ранней фазы, в том числе с участием государственных денег, но без прямого участия государства. Мы были одной из команд, которая выиграла первый конкурс Российской венчурной компании. Мы считаем, что мы создали очень красивую команду. У нас есть и опыт бизнеса в Российской Федерации — Константин Георгиевич Скрябин представляет одну из ведущих школ в области биотехнологий в РФ; и есть Михаил Рычёв, который делает очень важное дело по построению технопарков; и есть ведущие венчурные капиталисты мира. Чтобы показать «Биопроцесс», который я представляю как один из равноправных партнёров в фонде… Мы довольно долго инвестируем в венчур, правда, финансировали его из собственных денег. Не очень понимали, что мы занимаемся венчурным инвестированием, а когда поняли, то создали фонд. Наши западные партнёры — это люди, которые понимают, как выводить инновационные компании на рынок: Джонсон создавал компанию Amgen и 26 лет входил в совет директоров компании. Помимо этого он финансировал ещё ряд компаний. У нас есть очень хороший консультативный совет, достаточно известные всем люди. Это обязательное участие и экспертиза любых проектов, которые будут приходить в фонд. Команда управляющих.

Какова концепция фонда? Мы считали, что очень важно привлечь западный и собственный опыт и капиталы для того, чтобы структурировать инновационный бизнес в тех областях, которые мы понимаем. Для этого мы собрали персональную команду, мы хотим отобрать и уже отбираем лучшие проекты из уже существующих. И мы будем заниматься нетипичной для венчура задачей — это активизация науки и создание новых проектов — понимая, что область предвенчурного финансирования пока оголена. Мы будем инвестировать, главным образом, в живые системы, в тонкую химию, в смежную область через биохимию к живым системам. Конечно, мы оставляем себе какую-то область для других технологий. Как я говорил, обычно венчур инвестирует в зрелые или растущие компании, но мы оставляем себе некий люфт для «посевного» финансирования.

Хотелось бы сказать о науке о живом и биотехнологии в мире. Сейчас это самые венчурноактивные области. Они опережают программное обеспечение, энергетику, медиаразвлечения, телеком и т.д. Существенно опережают. Программное обеспечение по количеству сделок опережало в 2005 году, в 2006 году практически сравнялось. По объёму финансирования беспрецедентно. Если есть интерес, если есть хорошие проекты, милости просим. Спасибо.

Спасибо. Вся презентация будет выставлена, все контакты будут на сайте принимающей стороны — Института цитологии — и на сайте www.strf.ru.

У меня личный опыт не очень большой. Я растил компании, которые мы финансировали внутри себя и знали их лучше с момента зарождения. Но наши зарубежные партнёры, у которых мы учимся, и которые действительно являются гуру, они работают в России с 1995 года. Когда первый раз у нас было подобие инвестиционного комитета и мы представляли несколько проектов, один проект был очень красивый — телеком-проект, который развивается, но они сказали «нет». А другим проектом, который растит «Биопроцесс» по производству биодженериков и с возможностью выходов других продуктов, они вдруг заинтересовались. Мы стали спрашивать почему, они ответили, что это вопрос глобального маркетинга, как развиваются глобальные рынки и ключевой вопрос в том, пойдёт ли эта технология, предвидеть, купят это или нет. С точки зрения научных сотрудников это, может, и пошло бы, но если это не купят, они это финансировать не будут. Маркетинг на первом месте. Пойдёт — не пойдёт. На уровне, когда ты профинансировал разработку, априори считается, что то, что ты профинансировал, научно доказано, и тут состоятельность не подвергается сомнению. Некоторые технологии могут быть уникальными с их точки зрения, но они не то, что никому не нужны, а рынок их не воспримет. Не то, что компания плохая.

Уважаемые сопредседатели, уважаемые коллеги! Я представляю две организации. Эта презентация делалась скорее по некоторым итогам, по перспективам тех наработок, которые сделаны в Государственном научном центре вирусологии и биотехнологии «Вектор» Роспотребнадзора, в котором поисковая прикладная наука является одной из наиболее заметных в России, хотя этот центр не попал в цитируемые списки. У меня есть ощущение, что он правильно не попал, потому что там оценка велась по результатам фундаментальной деятельности учреждений. Между тем, деятельность учреждений и научных организаций, которые что-то реально создают, какие-то технологии внедряют на рынок, надо измерять в патентах и в степени их внедрения.

ГНЦ «Вектор» за последние двадцать лет внедрил в производство больше десятка патентов, и объём получаемых роялти составляет в последние годы от 10 до 20 миллионов рублей. Если вы посмотрите по этому критерию остальные научные учреждения России, уверен, что среди учреждений, которые работают в области живых систем, таких вы найдёте единицы. Это не частная компания, а государственный научный центр. Во-вторых, я хотел бы отметить такую вещь, что области технологий в живых системах очень разные. Есть такие области, как разработка и производство вакцин, которые являются очень длинными по времени технологиями. Никому в мире не удалось разработать вакцину за пять лет. Десять—пятнадцать лет идёт разработка, доведение до практики, потому что вакцина испытывается по многим тестам, причём каждый следующий тест проводится только после успеха предыдущего. Иначе могут быть очень плачевные результаты при применении таких препаратов непосредственно на людях. Кроме того, внедрение вакцин в практику сейчас требует очень хорошо оборудованных и достаточно дорогих участков. Причём это не один экспериментально-производственный участок, а система участков. На одном из них делаются какие-то посевные штаммы вирусов, которые потом применяются в вакцинах, на другом делаются такие же посевные линии клеток, на третьем участке нарабатываются субстанции, на четвёртом идёт её оценка, на пятом идёт её расфасовка в ампулы. Есть равный по объёму финансирования и по людскому потенциалу участок аттестации. В 1993 году я лично был на производственном участке коревой вакцины фирмы Merck Sharp & Dohme, это крупнейшая американская фирма по производству вакцин, которая была одним из инициаторов создания системы GMP. У них в производстве работало на этом участке 100 человек, а выпускали они от тридцати до пятидесяти миллионов доз вакцины в год, на контроле работало тоже 100 человек и только такая система обеспечивала очень высокое качество получаемого препарата. Этот препарат был ещё тогда зарегистрирован в России, он сейчас доступен в России, но слава богу, у нас в последние восемь—десять лет всё-таки играет роль некоторый патриотизм в биотехнологиях. Основное потребление этой вакцины у нас в стране [в виде препаратов] отечественного производства.

Я хотел бы немного пояснить исходные показатели, из-за которых развитие технологии [производства] вакцин в стране с населением в 145 миллионов человек должно входить в число первых национальных приоритетов. Здесь вы видите сравнение причин смертности в мире в 1992 и 1995 годах — в миллионах смертей, по данным Всемирной организации здравоохранения. Вы видите, что за эти тринадцать лет число смертей от инфекционных заболеваний уменьшилось больше чем на 20%. Всё это уменьшение обусловлено внедрением вакцин в развивающихся странах — Индии, странах Африки и слаборазвитых странах Латинской Америки. Всё это снижение обусловлено внедрением вакцины. Тут можно много говорить по поводу этих данных. Я хотел бы ещё обратить ваше внимание, что этот столбик, который отражает хронические лёгочные заболевания, немного подрос. Это связано [с тем, что] в результате внедрения вакцин увеличилась средняя продолжительность жизни, и хронические лёгочные заболевания не являются детскими заболеваниями. Это заболевания взрослого населения, и поскольку средний возраст растёт, то и это число растёт. На следующем слайде приведены аналогичные данные для России. Вы видите, что у нас ситуация замечательная с инфекционными заболеваниями. Немного отличается критерий, по которому ВОЗ выстраивает эти столбики, у нас в России. У нас эти два столбика надо складывать вместе практически; по крайней мере, столбик обструктивных лёгочных заболеваний на ¾ — туберкулёз, который надо прибавлять к инфекционным заболеваниям. Такая замечательная картина у нас сложилась из-за того, что в 1950—1960-е годы Россия была одним из мировых лидеров в развитии вакцинных технологий. Полиомиелитная вакцина первая в России была, оспу искоренила первой Россия ещё в конце 1930-х годов. После этого у нас были только единичные случаи. В конце 1970-х и в 1980-х годах в России начали резко сбавляться темпы развития вакцин. В настоящее время картина совсем не такая.

Я хочу вернуться немного назад и сказать, что в плане борьбы с инфекционными заболеваниями есть три основных прикладных направления исследований. Сначала выявляется болезнь, потом разрабатываются средства, болезнь, как правило, выявляется в результате фундаментальных ориентированных исследований. Далее идёт прикладная разработка в связи с диагностикой, поскольку научились диагностировать вакцину, идёт поиск средств лечения. Стратегически важнейшее направление — разработка средств профилактики. Поскольку сейчас есть лекарство против полиомиелита в виде вакцины, нам не нужно искать средства для лечения. Этого заболевания нет на территории России более шести лет, потому что его искоренили. Этого заболевания уже нет на территории порядка 200 стран мира, потому что его искоренили, и не нужна вторая часть исследований. Такие же программы могут быть разработаны и для таких инфекций, как корь, гепатит В и т.д. Поэтому разработка вакцин — одна из ключевых вещей, которые должны развиваться в такой стране, как наша.

Поскольку у нас первой стояла диагностика, я сначала хотел бы про неё рассказать. Здесь приведены данные из двух книг по поводу того, как отличается тот или иной метод выявления маркеров вирусов. Если вы пройдётесь даже кратко по этой таблице (она очень простая), то вы увидите, что самая высокая чувствительность — у метода по образованию бляшек [на среде] и выявлению [вирусных] генов методом ПЦР. Здесь время анализа составляет 1—3 дня и этот метод индивидуален по отношению к каждому возбудителю. Надо иметь свою линию клеток, надо иметь свою культуральную среду и время анализа 1—3 дня для наиболее рутинных инфекций. Если вы будете таким методом исследовать гепатит В, вам надо будет месяца полтора, если вам надо будет исследовать гепатит С, этот метод вообще не подходит. А если вы будете таким методом исследовать гепатит А, то 21 день извольте культивировать, пока не получите какие-то изменения. Этот метод очень хороший. 100 тысяч частиц на один миллилитр. Он изобретён двадцать лет назад, но почему до сих пор он не является самым распространённым методом? Потому что его недостаток в слишком высокой чувствительности. Идёт много ложных позитивов. Те лаборатории, которые только начинают эту технологию, не очень это осознают. Лаборатории, которые делают сотни тысяч анализов в день, прекрасно знают эту вещь и у этих лабораторий есть специальная система качества. Они 2—3 раза в неделю дезинфицируют, они проводят тестирование всех вещей, которыми они пользуются в этой лаборатории. Всё равно пока технология не доработана, но это самая универсальная технология на настоящий момент, и она будет рано или поздно доработана до такой степени, что все остальные методы можно будет использовать в редких случаях для подтверждения сложных случаев.

Именно эта методология использовалась в данной работе по изучению агентов, вызывающих респираторные заболевания, в штате Мичиган США в 2001 году. Работа опубликована в 2002 году, и вы видите из диаграммы, что порядка 66% всех патогенов, которые вызывают лёгочные заболевания и вообще респираторные, это вирусы. Недавно эта цифра была существенно уменьшена, потому что в 1999 году был выявлен пневмовирус, и он закрывает половину неизвестных или неинфекционных заболеваний. Сейчас эта технология доступна, это можно делать на оборудовании, которое есть сейчас практически в каждой области РФ. Однако это не делается, потому что надо иметь тест-систему на каждую эту инфекцию, во-первых. Вторая причина: ложный позитив, который «вылетает» в этих лабораториях, построенных по старинной технологии, по документам 1995 года. У них через месяц появляются одни ложные позитивы на эти инфекции. Реальная картина приведена в таблице. Есть такой бюллетень «Здоровье населения и среда обитания», который выходит каждый месяц, издаёт его Федеральный центр госсанэпиднадзора; в нём вы видите таблицу из примерно 48 инфекций, где [случаев] респираторных инфекций идентифицированных выявлено в стране 3,5 миллионов, а неидентифицированных — 28 миллионов. То же самое с желудочно-кишечными инфекциями. Эту ситуацию надо существенным образом менять. Мы реально не знаем, чем у нас люди болеют в случае таких инфекций.

Перейдём к вакцинации. Из этой таблицы вы увидите результаты вакцинации против инфекций, которые были основными в 1980 году. Вы видите, какая сейчас заболеваемость корью. Была 133 [случаев] на 100 тысяч населения, а стала — 0,29. В 2007 году эта цифра ещё уменьшилась примерно в два раза, и мы находимся на пороге искоренения этой инфекции. По паротиту ситуация пока не так хороша, но видна та же тенденция. По полиомиелиту мы железно искоренили. Цифра 0,23 — это полиомиелитоподобные заболевания невыясненной этиологии, но не полиомиелит точно. По гепатиту В ситуация улучшилась в два раза в 2007 году в связи с национальным приоритетным проектом в области здравоохранения.

С разработкой вакцины для гепатита В хотелось бы сделать небольшое лирическое отступление и сказать несколько слов. В США эта вакцина была разработана в 1980 году, в 1985 году начались клинические испытания. Это очень быстро. В 1986 году один очень инициативный российский учёный, Николай Николаевич Грановский, выступил с инициативой начать такую разработку в России. Она получила в первые два года поддержку, а потом эта поддержка исчезла. Что он сделал? Грановского позвали внедрять эту разработку на Кубу, и в 1990 году он её внедрил на Кубе, где и тогда, и сейчас очень хорошо поддерживают биотехнологии. Через семь лет она начала производиться на Кубе. В 1999 году в Россию приехало представительство кубинской компании, которая производит там эту вакцину, и предложило её внедрить в России. Они получили все разрешительные документы, и в настоящее время эта вакцина производится в городе Томске из субстанции, которую привозят нам из Кубы. Эту субстанцию разработал Николай Николаевич Грановский. Когда на Кубе он всё сделал, получил соответствующие отчисления, он вернулся в Россию в середине 1990-х годов и предложил здесь внедрять. Ему сказали: «Знаете, это неактуально, нам ничего не надо внедрять». Он уехал в Бразилию, где сделал то же самое, сейчас уже есть опытный завод, который производит эту вакцину, недалек тот час, когда мы будем по бразильской лицензии эту вакцину производить ещё в каком-нибудь месте, а он ещё какую-нибудь страну найдёт, может, в Африке. Поддержки этому делу нет, хотя сейчас две российские технологии внедрены. Одна — в компании «Комбиотех» в Москве и вторая компания, которая финансируется московским правительством, тоже начала эту разработку. Но пока доля чисто отечественных вакцин на рынке составляет процент.

Посмотрим на другие перспективы вакцинации по стране. Есть вакцины, которые в зарубежных странах внедрены в основном 10—15 лет назад (кроме ротавируса), а у нас их практически нет. У нас нет отечественной технологии производства краснушной вакцины, у нас нет вакцины против ветряной оспы, нет вакцины против ротавируса, [против] гепатита В есть, какие-то проценты мы обеспечиваем. Все остальные — кубинская, индийская, американская и бельгийские вакцины. [И против] гепатита А у нас есть вакцина. Разработал её ГНЦ «Вектор» вместе с Институтом полиомиелита в Москве. Но её нет в национальных приоритетах, доля её потребления в стране далека от 50%, потому что закупаются импортные вакцины примерно в 3—4 раза дороже. Такая глобальная ниша, стратегически необходимая для такой страны, как наша, совершенно очевидно присутствует, и её размер даже разрастается со временем. Ротавирусную вакцину три года назад внедрили США, у нас же к внедрённым практически ничего не добавилось за последние десять лет.

Я хотел бы сказать про раковые заболевания. Важность этого вопроса всем понятна, я бы хотел обратить внимание на то, что 1/5 часть раковых заболеваний от хронических инфекций — от гепатитов В и С, вируса папилломы человека, helicobacter pillory, и ВИЧ-инфекции и др. Поэтому ясно, что если мы будем успешно бороться с этими инфекциями, мы 1/5 часть раковых заболеваний отодвинем. Шансы здесь реально есть, на гепатите В это показано. Здесь есть одна интересная опция, которая в мире сейчас активно используется. Дело в том, что вирусы не только вызывают заболевания, выяснилось, что некоторые вирусы могут отличать раковые клетки от нераковых за счёт взаимодействия с белком П-53, это белок-сторож, который отслеживает ситуацию в клетке и инициирует её запрограммированную смерть. Такая технология сейчас уже проходит клинические испытания в США, она прошла клинические испытания и применяется в Китае. Там она применяется не одна, а вместе с некоторыми другими препаратами. Было бы целесообразно у нас в стране внедрить заявки, которые нашими специалистами подавались, [но] нашли только одну поддержку — в правительстве Москвы; остальные фонды непонятно это воспринимают, потому что комментариев из РФФИ мы не имеем. Мы получаем [ответ], что грант не принят и всё. Здесь тоже найдётся очередной Николай Николаевич, который поедет за рубеж, там внедрит, а потом мы купим технологию, потому что в своём отечестве у нас пророка нет.

Я хочу показать те перспективы, которые реально есть в области борьбы с инфекционными заболеваниями. В России есть потенциал для развития этого всего, есть пока специалисты, несмотря на колоссальный отток кадров. Из нашего центра уехала треть кандидатов наук за рубеж. Из них шесть человек имеют там очень хорошо финансируемые лаборатории. Это всё можно делать, но необходимо, как говорил Валентин Викторович, очень сильно изменить приоритеты. У меня есть слайд, иллюстрирующий динамику изменения приоритетов в финансировании фундаментальной и прикладной наук в США. После того, как у них человек высадился в Луну, у них всё возрастает доля финансирования наук о жизни, которая сейчас составляет более 60% всех денег выделяемых на фундаментальные и поисковые исследования. Это легко проследить, каждый год вы можете это увидеть в журнале Science. Только война с Ираком немного порушила эти приоритеты, но тенденция совершенно очевидная. Вы можете отследить долю публикаций по наукам о жизни и [долю] по остальным наукам в «Докладах Академии наук». Там 70% публикаций идёт в области наук о жизни.

В научном центре «Вектор» мы кардинально столкнулись с тем, что биотехнологов у нас в стране не учат. Для обучения приходится посылать человека на 6—8 месяцев за рубеж, чтобы он реально посмотрел, как устроено современное биотехнологическое предприятие, выписал все названия аппаратов, приборов, процессов, которые есть, и начал здесь это внедрять, то есть получается не образование, а самообразование. Это явилось причиной моего перехода в Новосибирский университет. Если мы хотим развивать биотехнологию, надо развивать обучение. Я был на одном подмосковном предприятии, построенном по современным нормам GMP, оно принято и российскими контролирующими органами, и органами Европейской комиссии. Половину оборудования этой лаборатории я не видел больше нигде в России. Это означает, что мы в образовательном плане очень отстали. Надо развивать весь комплекс исследований по биотехнологии, начиная от образования и заканчивая ориентированными фундаментальными исследованиями, поисковыми, прикладными и внедрением. Спасибо за внимание.

Единственный изменчивый вирус, к которому есть вакцина, это вирус гриппа. Композиция вакцин против вируса гриппа меняется почти каждый год. В августе были даны рекомендации ВОЗ по новой комбинации вакцин и штаммов на сезон 2007/08 годов для Северного полушария, а сейчас, в сентябре, в ВОЗ рассматривается такая же ситуация с Южным полушарием. Это пока единственный изменчивый вирус и технология здесь такая: каждый год вакцина переутверждается, но и технология производства, и аттестация штаммов отработаны так, что мало зависят от самого штамма. Остальные высокоизменчивые вирусы, которых я здесь не коснулся из-за нехватки времени, это ВИЧ, гепатит С, против которых пока нет вакцин. Я получил вчера вечером брошюрку с данными по испытаниям вакцин против ВИЧ. В 2006—2007 годах испытывается 25 вакцин одновременно во всём мире. Всего одна из них российская. Надо сказать, что здесь опять провал. У нас существовала программа, в рамках которой развивались технологии разработки вакцин против ВИЧ-инфекции и гепатита С. Но два года назад эту программу остановили, новую программу так и не запустили, есть слухи, что против ВИЧ будет такая программа со следующего года, но на два года затормозили исследования в нашей стране точно. Поэтому в этом списке из 25 вакцин одна есть вакцина, которая фигурирует, хотя у нас разрабатывается сейчас шесть или семь, и которая заторможена на самой первой стадии — стадии безвредности на людях. Эту область вы правильно отметили, она решена только для вируса гриппа. Для гепатита С и для ВИЧ эта задача находится ещё в процессе решения, которое будет очень нелёгким. На грани разрешения [испытаний] на людях находятся ещё три вакцинных кандидата: два из «Вектора» и один из Санкт-Петербурга. Они пока стоят.

Глубокоуважаемые коллеги, рабочая группа как механизм, как консультативный орган стала функционировать с момента появления федеральных целевых научно-технических программ. Но реально в полную силу она заработали с 2005 года. Основная задача рабочей группы уже была здесь сформулирована: это дисциплинировать умы учёных и позволить им подготовить свой проект на том уровне, чтобы он удовлетворял Роснауку как государственного заказчика со специфическими требованиями и со специфическим уклоном именно в сторону внедрения разработок и практической их коммерциализации. Я действовал в составе рабочей группы по информационно-коммуникационным системам, принцип одинаковый, но в «Живых системах» он наиболее упорядочен и доведён до максимально формализованной системы.

Два совершенно чётких документа, с которыми необходимо ознакомиться каждому, кто представляет проекты Роснауке, — это федеральная целевая программа, которая устанавливает бюджет, финансирование и типы мероприятий, в которых заинтересован государственный заказчик, и перечень приоритетных направлений развития для науки и техники в РФ и, соответствующий ему, перечень критических технологий. Общий перечень критических технологий составляет порядка 200, однако из него утверждается президентом достаточно ограниченный перечень, который действует в течение одного — двух лет. Это два ясных документа, которые принимаются на уровне президента или правительства, после чего уже в рамках этих документов разрабатывается положение о функционировании рабочей группы.

Основные моменты этого положения. Прежде всего, состав: в рабочую группу должны входить представители академической науки, те, кто может оценить разработки; далее это должны быть представители от образования, также от бизнеса, чтобы получать критические оценки именно в рамках задач коммерциализации; и федеральный орган исполнительной власти — это Роснаука и Росздрав, если говорить о технологии живых систем. Согласно положению, состав рабочей группы, переутверждается каждые два года, при этом должна быть смена не менее 50% членов, так что ротация происходит на таких условиях.

Рабочая группа начинает свою деятельность с разработки так называемого паспорта приоритетного направления. В настоящее время это называется концепцией приоритетного направления. На этапе разработки этого документа задача рабочей группы защитить состав приоритетного направления перед научно-координационным советом Роснауки. Защита подразумевает, что из всего перечня критических технологий в рамках приоритетного направления нужно отобрать часть критических технологий, не обязательно брать все (и далеко не всем это удаётся). Таким образом, в 2007 году пропала такая критическая технология, как биоинформационная технология. Это происходит потому, что возникает сложность защиты концепции перед представителями заказчика. Защита с научной точки зрения — дело ваше, но необходимо продемонстрировать карту спроса на ту продукцию, которую может поставить та или иная критическая технология, необходимо продемонстрировать продуктовый ряд, который будет получен на основе разрабатываемых технологий. Что это такое — никто не знает, и это то место, в котором легко любые научные разработки снимать с рассмотрения при условии, что научную составляющую оставлять за кадром. Но любой инновационный проект (я не говорю о проекте сделать от мороза шлепанцы и т.д.) можно [оценить] по критериям. Вряд ли будет создан коммерциализуемый продукт, вряд ли будет рынок сбыта, это тонкий момент, который в рабочей группе тяжело проходит. В этот момент выкристаллизовывается, каким наиболее оптимальным способом, наиболее упрощённым способом наполнить научную составляющую федеральной целевой программы в отношении живых систем.

В паспорте или в концепции формируется также критерий отбора. Это те вопросы, которые наиболее часто по отношению к представляемым проектам задают на научно-координационном совете: прежде всего, это актуальность разработки, её инновационная значимость — чтобы отсечь проекты, которые не являются инновационными. Хотя в некоторых случаях это сложно оценить, но как пример всегда приводят проект, поступивший от ВАЗа, в котором науке предлагалось инвестировать средства в разработку улучшенной модели стеклоподъёмников. Там решили, что инновационная составляющая недостаточна. (Это [было] в рамках другого мероприятия, не в «Живых системах».) Необходимо обосновать актуальность проблематики, и эта задача чаще всего успешно решается при подаче проектов, задел тоже достаточно типичный для научных сотрудников, тематика достаточно хорошо освещается. Однако такие вопросы, как критерий отбора и почему РФ необходимо заказывать [данную] разработку, натыкаются на определённого рода недопонимание. Необходимо в этом пункте доказывать не то, что разрабатывать вакцину от гепатита актуально, потому что много людей болеют гепатитом, — это применимо практически для каждого проекта, который ориентирован на борьбу с гепатитом. Необходимо найти то, что доказательно может обосновать технологичность разработки, и что именно в этот момент коллектив РФ или научные коллективы создали достаточный потенциал, и что выгоднее вложить копейку в них, нежели потом потерять или закупать аналогичное за рубежом. Почему за рубежом нельзя закупать? Или нет, или будет очень дорого стоить, или будет очень[-очень] дорого стоить. Такого рода обоснования я делать не умею, они довольно нетипичны. Если написать просто, что надо лечить гепатит, потому что это очень страшное заболевание, — этого в большинстве оказывается недостаточно и выглядит несерьёзно. Далее вопрос, какой продукт будет создан, что это будет. Будет ли это изделие или компонент какого-то изделия, это будет услуга на начальном этапе разработок или на определённой стадии — сложно предположить. Поэтому в большинстве случаев эти вопросы ориентированы на то, чтобы у людей получилось приближение, и они это рассматривают. Ещё более сложный вопрос имеет отношение к критериям отбора [того], какой рынок будет на это изделие и продукт. Здесь и компонент научного форсайта перемешивается с компонентом, связанным с необходимостью оценить рынок, найти аналог. Заявление, что аналогов нет, звучит слабо, потому что вызывает подозрение в том, что раз аналогичные разработки не ведутся или нет какой-то приоритетной базы, то или задел недостаточный, или вообще возникает продукт без достаточного научного обоснования по типу вечного двигателя.

Объект интеллектуальной собственности. Несмотря на то, что задаются вопросы в отношении изделий и услуг, всё же задача министерства финансировать разработку технологий, а не создание каких-либо производств. Поэтому коммерциализация выполненной работы должна происходить путём лицензионных отчислений под объекты интеллектуальной собственности. Это один из критериев, насколько это видно в том проекте. Порядок предоставления проектов определён на сайте Роснауки и заключается в подаче по установленной форме документов в базу данных проектов. После депонирования проектов при базе данных они оцениваются в составе рабочей группы по соответствию с паспортом или концепцией критической технологии, а также по тому, насколько в них раскрыты данные вопросы. Отсев на самой первой стадии происходит достаточно жёсткий. В плане того, что достаточно обидно, что большинство проектов просто не соответствует формату федеральной целевой программы, и те люди, которые подают предложения в Роснауку с просьбой о реализации тех или иных проектов, по-видимому, не ознакомились или не придали значения требованиям государства, изложенным в федеральной целевой программе. Не соответствует бюджету, не соответствует форма привлечения внебюджетных средств, поставленная задача не соответствует мероприятиям программы — такие типичные ошибки. Редко в каком проекте удаётся удачно раскрыть вопросы, почему в РФ заказывают, какой продукт, какой рынок и т.д., потому что это требует определённых вложений на стадии самой подготовки проекта, профессиональных вложений и опыта такого рода. В нашей организации такого нет, всё пишут учёные, включая и часть, связанную с форсайтом, что имеет отношение к венчурным фондам, такого рода организациям.

Хотелось бы сказать о самой целевой программе. Она организована в форме мероприятий, которые имеют преемственность. В идеале считается, что научный коллектив первоначально подаёт небольшой проект, в котором появляется его тематика, на конкурс без фиксированных тематик, и получает финансирование на ориентированное исследование, и выходит на патент. Далее на основе этого патента он может выполнить опытно-конструкторские и технологические разработки в этой же области, получив проект с более высоким порогом финансирования. Этот блок называется «блок разработки технологий». Наконец, «блок коммерциализации технологий» предполагает реализацию либо комплексных проектов (это проекты с большим бюджетом финансирования до 150 миллионов), либо проектов по заказам бизнес-сообщества — в том случае, если инициатива проведения НИР и ОКР исходит не только от государства, но и от некой коммерческой компании, которая готова своими деньгами отвечать за выдвинутую тематику.

Для оценки эффективности программы и поступающих проектов используются так называемые индикаторные показатели, которые преследуют две цели, — с формальной точки зрения, потому что научную оценить достаточно сложно, это субъективный момент. Но в качестве индикаторов успешности проектов используются показатели, имеющие отношение к эффективности труда научных сотрудников — это количество публикаций, количество патентов, количество защищённых диссертаций. С той и с другой стороны используются индикаторы, подтверждающие соответствие этого проекта целям и задачам бизнес-сообщества, — в частности, это готовность вложить собственные, так называемые внебюджетные средства (это средства прибыли, средства инвесторов, кредитные средства) и готовность на уровне контрактных обязательств подписать обязательства по вовлечению продуктов научно-технической деятельности в народно-хозяйственный оборот. Формально это означает, что в контракте, в отличие от гранта, подписывается, что к такому-то году или к году завершения контракта будет продано продукции на такой-то объём и это проверяемые характеристики, проверяемые на уровне контрольно-ревизионных управлений, Счётной палаты. Многие люди не готовы подписывать такие обязательства. А также в форме лицензионных отчислений могут быть обязательства, а не в форме реализации готовой продукции — что ещё более не понятно, поскольку неясен механизм отчуждения объектов интеллектуальной собственности и оценки их передачи тем, кто будет на основе этих патентов выпускать продукцию.

В заключение хотелось бы сказать о корне проблемы, почему в некоторые институты приходит финансирование, а в некоторые — нет. У нас институт разделился чётко по двум зданиям на две области. Есть те люди, которые не могут получить такого рода проекты, а есть люди, которые получают эти проекты. Связано это отнюдь не с лоббированием, а с различным подходом. Например, я долгое время работал в лаборатории микросомального окисления. Тематика важная, лаборатория существует уже более 25 лет, её сотрудники считают эту тематику приоритетом и на любой вопрос, что же вы собираетесь делать, говорят: «дайте нам денег на изучение процессов микросомального окисления». Тут речь идёт о грантовой поддержке и, вообще, таких словах, как «поддержка», «выделение». Но Роснаука этим не занимается, она осуществляет проектное финансирование, ставит задачи и ищет коллективы, которые способны переориентироваться в рамках своей общей направленности, но не зацикливаясь на одном фундаментальном процессе. Это моё личное понимание сути проблем. Институты, которые перестроились и поняли эту тенденцию, вышли на первые позиции. У коллективов, которые работают в устоявшейся структуре, возникают определённого рода проблемы. Они хотели бы увидеть в конкурсном лоте именно свою тематику и получить поддержку. Но проектное финансирование не является поддержкой. Проектное финансирование имеет начало, конец, ответственность, индикаторы. На этом я хотел бы поблагодарить за внимание и готов ответить на вопросы.

Я не принадлежу к биологии, к живым системам, я принадлежу к другой линии, но знаю основную проблему, которая существует при работе рабочих групп. Когда к вам поступают разные предложения, у вас вообще должен быть список приоритетов. Вам дают прекрасно отработанное в коммерческом плане предложение, например, решить задачу в Африке, и вторую проблему, менее проработанную, решить насущную проблему в Сибири. У нас есть проблема со здоровьем, с живыми системами. Для того чтобы правильно принять решение, должен быть перечень приоритетов, который должен кто-то отработать и принять. Рабочая группа обычно такие приоритеты не имеет. В своё время, при старой системе работы Министерства науки и промышленности, ГКНТ [в 1991 году — Госкомитет по науке и технике — ред.] была целая специальная система научно-технических советов, которые отрабатывали в рамках критической технологии (тогда это называлось направления), отрабатывали приоритеты, и эти приоритеты уже внедрялись для тех, кто принимал финансовые решения, обязательным подспорьем. Как вы сейчас проходите?

А когда начинаешь отчитываться, это вообще убивает. Росздрав под венчурным фондом понимает нечто другое. Попытка нанокорпорации, чтобы все поняли, что у нас в закромах особо ничего нет и ничего особенно не востребовано, и поэтому три-пять лет надо нормально работать. Не годовые гранты с непонятным финансированием, с кассовым разрывом в начале года и с тем же условием конкурса, когда надо за 10 дней оценить не разницу в цене на стулья, а серьёзную разработку. Потом та же самая система отчётности. Поэтому деньги стали внебюджетными, они собираются нанокорпорацией, он на уровне фонда. Есть ещё проблема с Минфином. Минфин не хочет создавать фонды, финансирование на конкурсной основе возможно через фонды, они не привязаны даже к тому же годовому гранту, что деньги надо обязательно истратить. Если они остались, их надо тратить дальше. Минфин эти фонды создавать не даёт. Поэтому пошли на корпорацию. Есть лукавство, которое все понимают, но не поддерживать науку тоже нельзя, проекты должны идти. Поэтому все понимают, что в основном выигрывают те проекты, которые не с нуля. Создается порочный круг, когда ты отчитываешься тем, что сделал, а на полученные деньги потом начинаешь разрабатывать что-то новое, чтобы отчитаться. При этом надо множить массу бумаг, которые не совсем соответствуют действительности. Это всё есть, пока идёт попытка сломать эти правила игры. Если будет прописываться программа и по развитию живых систем, там могут быть внесены показатели и по срокам проектов, и по механизмам. Других способов я не вижу, хотя все прекрасно понимают, что это есть. По поводу коммерциализации и по поводу внебюджетного финансирования, это продолжение той перелицованности, когда удалось перелицевать предыдущую программу, когда она выявила успешные разработки, которые могли быть коммерциализованы, они действительно принесли деньги, их оказалось не так много. Выяснилось, что следующая программа будет, скорее, инвестиционной, но через МЭРТ это не прошло, потому что они указали на то, что прошлую программу сделали с таким внебюджетом и с такими условиями по коммерциализации, а здесь хотите сделать хуже. Вроде деньги государственные есть, а вы ставите себе заведомо меньшие показатели на выполнение, хотя это всё развивается. И объяснить, что то выело все потенциальные возможности, и сейчас надо создавать, пока не получилось. Именно поэтому пишется новая программа.

Я тоже, когда писал отчёты в Роснауку, пухлые тома, кучу всяких ведомостей, ТЗ и акты приёмки и индикаторные показатели, считал Роснауку врагом в этом плане, но врагом она остаётся до той поры, пока не придёт Счётная палата к вам проверять, что же вы сделали на эти деньги. И тогда все эти бумажки, которые заставляла вас писать Роснаука, будут единственной защитой от людей, которые могут обвинить в неэффективности расходования бюджетных средств. Если вы что-то абстрактно исследуете в свободном поиске, есть для этого сметное бюджетное финансирование, если идёт проектное финансирование, с тех пор я считаю Роснауку другом, которая прорабатывает внутри себя своим юридическим корпусом, как же мне охранить свой институт от обвинения в неэффективном расходовании бюджетных средств. Я стал смотреть совсем по-другому на всю эту макулатуру, которая к науке имеет слабое отношение, и к Роснауке имеет слабое отношение. Это их помощь нам как разработчикам, а не их абстрактное творчество, которое они делают ради себя. Счётная палата никак не подчиняется Роснауке и стоит сбоку. Это первый вопрос.

Второй вопрос относительно коротких проектов. Одно объяснение — мы имеем квантум в виде годового бюджетного финансирования, которое на плаву. Меня в этом плане более беспокоит другое. Не оказалось бы так, что вторым дном именно вынудить людей сейчас в первые времена, когда пришли деньги, сдать весь свой наработанный задел, а нарабатывался он без денег — я ещё застал это время, тем более, мои родители, которые тоже в научной сфере застали время, когда не было ни финансирования, ни зарплат, — нарабатывался задел, которому могло быть пять—семь лет, опыт, и тут его в семь месяцев и за 3,5 миллиона полностью сливаете в 200 страниц, закрывая свою личную часть. Это не такие большие деньги, если их поделить на коллектив, выплатить зарплаты, но вы их продали в составе научно-технического отчёта, который является официальным документом, научно-технической документацией, — всё то, что вы сделали в предыдущие годы. Про это можно забыть. Во втором отчёте это появиться не может, если поймают, будет нехорошо. Автоматические системы анализа текста смогут выявить и факты плагиата, и факты задвоения отчётов, и факты использования материалов из отчётов, патентов, которые вы попытались оформить на ваше имя, чтобы иметь хотя бы какую-то компенсацию за те годы, которые вы разрабатывали сами. Я не относился бы к этим коротким проектам, которые привыкли представлять как совершенно безопасные. Нам будет тяжёло, мы напишем и забудем. Сейчас электронная система Роснауки собирает все эти данные, которые могут стать предметом промышленного шпионажа. Надо быть аккуратнее с тем, что это квантум бюджета.

Можно сделать на основе нашей дискуссии маленькие заключения со стороны Роснауки. Нас тут и ругают, и хвалят, но, поверьте мне, нам ни ваши упрёки, ни ваши похвалы не нужны, нам нужно конструктивное взаимодействие с научным сообществом. Ряд вопросов, которые здесь возникают, в том числе, по обладанию конечным продуктом интеллектуальной собственности, исходят из того, что мы недостаточно внимательно знакомимся с основополагающими документами. Мы сегодня уже говорили, что существуют приоритетные направления, критические технологии. Роснаука, работая над реализацией программы федерально-целевой программы, чётко поставила условия для всего научного мира, который или принимает эти условия, изложенные в извещении, или не работает по программе.

В этой связи я хотел бы сказать, что у нас существует официальный сайт www.fasi.gov.ru, где все документы публикуются, нет ничего закрытого, расписана программа по блокам. Блоки разнятся по тому принципу, как участвует научный мир в разработках. Или он самостоятельно их выполняет, или он привлекает себе соисполнителей, в том числе из [коммерческих] структур. Есть отдельные мероприятия, [например, мероприятие] 2.7, где прописана возможность работы с контрагентами-институтами, находящимися за рубежом, очень много даётся в программе свобод для выбора исполнителя. Поэтому короткоживущие годовалые проекты, деньги для которых отпускаются мизерные — три, пять миллионов, не больше. Комплексные проекты больше, но если есть необходимость, то институты участвуют в этих проектах, и достаточно много желающих работать и в этой части. Но есть и проекты, о которых мы сегодня говорили, а Александр Игоревич их показал, есть vip-проекты, где один проект ГосНИИ генетика выиграла по конкурсу. Там цена вопроса — миллиард рублей. Но это не выбор Роснауки выдать деньги тому, кто ей понравился.

В этой связи я хотел бы напомнить о том, что нам нужно ориентироваться на определённые правила игры, которые изложены в специальных документах, излагаемых Роснаукой. Мы с удовольствием в лице нашей рабочей группы по «Живым системам» будем рассматривать ваши проекты и с вашим участием. Сегодня Николай Александрович говорил о том, что были в своё время в Министерстве промышленности, науки и технологий советы. Были и секции, и советы, но сейчас в связи с тем, что изменилась конфигурация федеральных органов исполнительной власти, было принято решение, что будут работать не научно-технические советы, а рабочие группы. Участие научной общественности — в виде предложений, формирования конфигурации по каждой критической технологии, которых пять, в том числе, геномные технологии, создание лекарственных средств, технология биоинженерии и клеточной технологии, технологии защиты животных и человека — должно освещаться. Мы всегда рады рассмотреть и принять все ваши предложения, чтобы их реализовать в своей программе. Но надо не забывать, что программа Минобрнауки и как заказчика Роснауки не единственная. Есть программа и Минздрава, и программа Российской академии наук, и Российской академии медицинских наук. Во всех научных разработках [они] участвуют, в том числе, и институтов, представленных Новосибирским регионом.

Я представляю Институт биофизики, Красноярск, директор института. Расскажу о нескольких частных работах, которые могут иметь потом серьёзные последствия в плане развития докоммерческих составляющих. Я начну от молекулярного уровня до биосферного. Четыре составляющих работы я покажу.

Первая работа имеет контракт с Миннаукой, это анализ биосенсоров и каталитические технологии. Это одна из форм репортирования и преобразования химического сигнала в цветовой, и она используется в самых различных направлениях, но одно из наиболее перспективных — вопросы различного рода мониторинга. Если говорить о перспективах мониторинга окружающей среды, то химический мониторинг должен быть заменён такого рода биологическим мониторингом с более умной философией и идеологией. Это является элементом этой идеологии, как в таблице Менделеева тестирование является одной из частей. Тогда можно не проводить глобальный мониторинг химических загрязнений состояния среды, а проводить только биологическое тестирование, и при возникновении тревожных сигналов и попадании в зоны, только тогда заниматься детально химическим анализом. Это резко сэкономит средства. Весь анализ разделяется на интегральный анализ и специфический анализ. В интегральном анализе мы не знаем характера действия из наименования вещества, а в специфическом анализе возможно адресное за счёт ферментных мостиков, возможна спецификация того агента, который действует, вплоть до его количественного анализа. Здесь приведён пример иммуноанализа двух антигенов на основе цветных мутантов фотопротеинов. Под эти задачи сконструирована техника, за рубежом тоже такая система существует, но источники выделения систем ферментов очень разнообразны. Эта работа, заканчивая механизмом этой реакции, должна быть тиражирована в области медицины.

Второе: общий мониторинг среды. Второе направление работы, которое тяготеет к молекулярному уровню, — это наноалмазы. С одной стороны, это нанотехнологическая часть, с другой стороны, это имеет отношение к живым системам. Первый пример — принцип выделения хроматографии. Это происходит в растворах за счёт того, что при взрыве в наноалмазах образуется большая поверхность со многими функциональными связями; когда эмпирическим путём создавая условия, можно выделять белки за короткие периоды с большой эффективностью. Это должно сменить технику, когда станет ясна научная основа и механизм этого действия. Из массы деков с лёгкостью выделяются конечные продукты. Там были показаны примеры выделения коммерческих белков, поставляемых фирмой «Сигма». Они оказались грязными, но с помощью наноалмазов, наночастиц удалось организовать чёткое выделение определённых узких полос. Гистоновая полоса из этих белков. Речь идёт о том, что в некоторой основе наноалмазы могут быть мощными. Эта технология конкурирует с жидкостной хроматографией и другими видами хроматографии, может принципиально заменить новый способ хроматографии. Второе — создание биочипов на этой основе. Это не является частью проекта, это будущее. Это очень устойчивая конструкция, очень повторяемая, работает бесконечно долго, это аналог подхода к биочипам. Также наноалмазы удачны в медицине, мы это собираемся продвигать. Наноалмазы оказались совершенно инертными для биологических систем и частью заменяют водный рацион. Введение их в мышей приводит к тому, что не вызывает сильных реакций и может использоваться как почтальон доставки специфических лекарств. В перспективе взаимодействие алмазов с молекулами нуклеиновых кислот и механизмы проникновения и транспортировки веществ для адресных. И, конечно, завершение работ, связанных с аналогом хроматографии, и включение их в арсенал.

Направление, которое здесь уже афишировалось, — это создание нового класса биополимеров. Оно у нас звучало в этом зале. Абсолютно работа создана вне лотов, поддержек Роснауки. В институте создано первое в России опытное производство биополимеров. Как мы с гордостью говорим, это опытное производство, основанное на водородных бактериях, закрывает потребность в биополимерах всей России. Речь идёт о медицинских потребностях России, а они очень невелики. Оно закрывает полностью потребности. Такой лот выиграл Институт [биохимии имени] Баха, но когда он всё это выиграл, мы всё создали. К сожалению, мы не участвовали, потому этот случай как из анекдота, когда хотели бы выиграть, но лотерейный билет не купили. Мы это создали за счёт других средств. Товарный ряд биополимеров, которые созданы бактериями для стентов, сфер и других медицинских важных приложений. Это устройство клетки, которая нашпигована биополимерами за счёт деформации физиологии. Они могут быть с успехом заменены в качестве стентирования, покрытия стентов. Проведены опыты для института. Остеогенез может быть проведён за счёт внедрения в разрушенную кость биопластика. Доставка лекарственных препаратов за счёт микросфер. Главный вопрос у биополимеров. Они созданы бактериями, поэтому легко внедряются в живые системы и не вызывают конфликта. Они распадаются там со скоростью, которую можно создать при синтезе. Распад недельный, месячный, годы.

Со временем этот биополимер должен заменить всю тару, которая сейчас выпускается на основе полиэфиров, которая практически не разлагается, загрязняет среду и портит внешний вид, но для этого необходимо решение о том, чтобы перестроить упаковочные материалы на новые рельсы. Это приведёт к тому, что потребует [изменения] цены биополимеров. Они в цене пока достаточны для медицины, но недостаточны для упаковочных материалов. Переход на новые виды сырья может помочь резкому снижению цены. Были проведены эксперименты: биополимеры не отличаются в принципе от получаемых дорогим путём. У этой работы большое будущее. Ни разу не подавали, это может быть явно коммерциализируемое, но этот масштаб выходит за пределы и Сибирского отделения РАН, и института. Это почти российский уровень, потому что наше преимущество и отличие от иностранцев в том, что мы можем создавать полимеры с наперёд заданными свойствами. Синтезировать их состав, менять физиологию, с необычным сочетанием состава. Иностранцы проявляют интерес — бесконечные гранты, контракты. Но в России медицинское направление… Мы не можем тянуть весь веер от стоматологии до хирургии, требуется поддержка, будем обращаться. Это «пластиковое» лицо России может заменить существенно.

Последняя работа, которая выпадает из живых систем из-за классификации, хотя мы не считаем, что классификация является камнем преткновения при диагностике проекта. Мы в группе «Живые системы» спокойно с этим справляемся, и не требуется жёстких критериев диагностики. Критические технологии сидят в голове, что называется. В институте существует замкнутая система жизнеобеспечения жизни человека и экипажа, она создавалась во времена Королёва для полетов вне Земли. Система стояла десять лет, а лабораторные работы шли, и сейчас у этой системы появилось второе дыхание: возникли новые элементы, когда можно 100% замкнуть по газу, воде, растительному питанию и части животных белков. Систему можно замкнуть на экипаж, который мог бы обеспечить жизнь на Марсе и на Луне. Это не миф, но для этого требуется поддержка не институтская, а международная за счёт Еврокосмоса. Я хотел обратить внимание на то, что существующая система не просто уникальна в России, а она единственная в мире. Это без всяких преувеличений. Американцы идут путём физико-химической регенерации жизни, все остальные далеко отстают. Все пытаются нас копировать, но система сейчас создана и её элементы доведены до такого совершенства, что требуются серьёзные вложения для проведения больших экспериментов. Я не знаю, в чьей прерогативе это находится — Роскосмос, Роснаука, думаю, что совместное решение должно быть. Мы подавали это как уникальный стенд, не выиграли этот лот. Мне непонятно, какими критериями там пользовались, но это плач Ярославны, а в принципе эта система потребуется через тридцать лет, но сроки экспериментов очень большие. Поэтому когда полетят на Марс, система должна быть готова, и это меня волнует — она двигается медленнее, чем я хотел бы. Мне хотелось бы её увидеть действующей при жизни, но в варианте, когда замыкание полное.

Несколько общих слов, связанных с конкурсными системами и прочим. Я считаю, что Роснаука делает подарок нашей академической науке. Хоть какие-то варианты получаются. Бумаг много, все мучаются и при подаче также много. Если бы убрать некоторые элементы формализма, как работает рабочая группа, то было бы ещё лучше. В концептуальном принципе продумано всё очень умно — от маленьких грантов, которые поддерживают, до завершения НИРовского варианта, до НИОКРовских и коммерческих, совместное участие патента с ООО — в наше дикое время всё умно продумано. Надо благодарить и кланяться, и помочь. Наша помощь должна заключаться в проведении экспертных оценок. Самое тяжелое — экспертирование. Всё равно это будет всегда бить везде — и у РФФИ, и здесь. По поводу обратной связи, тоже плохо. Диапазон оценок от 0 до 300. Кто этого эксперта дёргает к нулю? Там нет внутренней градации, куда повернёт рычажок. РФФИ вообще ведёт себя безобразно. [Он должен] хотя бы краткие писать отзывы: почему не прошло, хотя бы какие-то намёки на отказ. Западные фонды все почти пишут нормальные вещи. Я понимаю, что это не рецензия на статью в журнал, но хоть какую-то форму надо соблюдать. Краткий, но ответ должен быть. Если этого нет, это приводит к тому, что ещё раз посылают, заваливают фонды одними и теми же [заявками], хотя [их] уже третий раз отклоняют. Мне хотелось бы, чтобы эта обратная связь выставлялась на сайте Роснауки, хоть в какой-то форме. К РФФИ обращались несколько лет, уже писали коллективные письма от членов академии — всё бесполезно: ни обратной связи, ни будущей. Я понимаю почему. Краткая обратная связь позволила бы установить… Тогда легче было бы корректировать экспертные оценки в будущем. Надо гибче быть. Западные фонды почти все кратко или полно дают рецензии.

Я не являюсь прямым представителем сибирской науки. Я из Москвы. Тем не менее, хочу поделиться с вами некими соображениями, связанными с темой сегодняшнего круглого стола. Он был посвящён не только демонстрации достижений, которые во многих случаях очевидны, но также попыткам выработать некий критерий оценки того, как наука (не только сибирская, вообще российская) может развиваться в ближайшее время. Тут без технологий, если мы строим некий дом… Момент, когда крышу, окна и многие другие элементы дома вырвало в 1990-е годы, они были разрушены… Надо понимать, что без неких критериев того, что каждый конкретный коллектив или сообщество коллективов может в технологическом плане сделать, или того, насколько это современно, конкурентоспособно и не только по скорости и тому, какая информация экстрагируется, но ещё и по цене, потому что мы живем совсем в другом мире, — никуда не деться. Это те критерии, которые будут присутствовать всегда, по крайней мере, очень долго.

Основная идея, которая тут есть, частично академиком Власовым была высказана в самом начале разговора. Она заключается в следующем. Чтобы догнать лучшие образцы научных изделий сегодня — а мы говорим о технологиях, а не о фундаментальной науке, — надо иметь очень надёжный базис для этого. Поэтому [нужна] организация технологических платформ, того, что является новым инструментарием при переходе биологии от лабораторной науки почти к производству, когда результаты получаются путём использования больших функционально организованных производственных фабрик, по определению нуклеотидной последовательности, по проведению протеонных исследований, по проведению информационных изысканий для аннотаций, для дизайна лекарств и т.д. Надо уделять этому очень большое внимание. И от того, насколько рационально эти платформы будут сделаны, в том числе в Сибирском отделении РАН, во многом будет зависеть успех взаимодействия этих разработок с бизнесом, потому что бизнес способен и готов акцептировать только то, что на самом деле является уже почти товаром. А сегодня к биотехнологическим разработкам, к их товарной составляющей принимаются вполне универсальные критерии — будь то Китай, Европа, Америка или Россия. Здесь нет никакой разницы. Поэтому хотим мы этого или не хотим, мы обязаны концентрироваться на не очень интересной для фундаментальной науки деятельности, которая занимается созданием современных линий по аналитике. Правильно сказал Валентин Викторович, что это одна из проблем. Сегодня государство выделяет деньги и приборы закупаются. Не секрет, что КПД их не настолько высокий, как на самом деле положен.

Но есть ещё гигантская вторая проблема — это кадры. Это иллюзия, что у нас существует много кадров, которые совершенно спокойно эксплуатируют новую технику сообразно тем возможностям, которые эта техника позволяет. Именно поэтому создание больших специализированных центров… И существует небольшое количество кадров, но их можно адекватно финансировать, потому что квалификация в любой стране мира является квалификацией. Это то свойство, за которое платят деньги. Эта комбинация плюс образовательные элементы — одна из самых первых, если не первая задача, после которой можно говорить о дальнейшем развитии науки, хотя бы в фарватере некой мировой тенденции, а не в конце, иначе мы просто не то, что навсегда, но надолго не сможем ставить вопросы о придании нашей науке конкурентоспособности. По крайней мере, в той отрасли, которая называется «живые системы».

Заканчивая выступление, я просто приведу несколько цитат из довольно старой статьи Чёрча [George M. Church — ред.], одного из руководителей отдела генетики в Гарвардском университете, в Медицинской школе. Он ещё в 2003 году ставил дискуссионные на то время вопросы о так называемой синтетической биологии. А синтетическая биология наступает, и никуда от этого не деться. Он приводил интересные данные о том, как в современной науке происходит падение цен на базовый элемент. Например, на синтез гена, который происходит не с помощью клонирования, а просто собирается тем или иным способом. Если в конце 1990-х годов существовало несколько компаний, которые это делали, и стоимость гена [из] двух тысяч пар оснований составляла 20—40 тысяч долларов, то на 2003 год стоимость такого же гена составляла всего две тысячи долларов. Мы можем делать какие-то доморощенные вещи и гордиться тем, что что-то происходит, но это конкуренция не только в идеологиях, не только в том, как мы это делаем, это конкуренция в том, что раньше для науки не было особенно характерно, — за сколько мы это делаем. По многим позициям, не проводя таких структурных реформ, мы просто не сможем обеспечивать то, что от нас хотят представители Миннауки. Это будет очень дорого, это будет несопоставимо по цене с тем, что уже делается. Неважно где — на Западе или Востоке. Вследствие этого при отборе тех или иных интересных групп, при создании некоторых заделов на будущее и развитии потенциала, чтобы этот потенциал не остался потенциалом, а перешёл в какую-то кинетику, в движение, надо думать о том, что при каждых значимых группах или внутри этих коллективов, в институтах или даже межинститутских образованиях должны формироваться специализированные группы, которые будут называться энергетическими станциями научной работы. Они будут обеспечивать относительно невысокую продажную стоимость аналитических процедур, и не только аналитических, но и всех остальных процедур. Эти процедуры будут тем фундаментом, на котором современные биотехнологии, нанотехнологии, обычная биотехнология (любая биотехнология, то есть, те достижения в биологии, которые потом коммерциализируются) будут произрастать. Иначе конкурентоспособность деяний будет очень низкой. Спасибо.

Уважаемые коллеги! Я кратко пробегусь по проблемам, которые у нас возникают при работе с научными учреждениями, коммерциализацией различных разработок. Этим мы занимаемся уже 18 лет, 15 лет работаем в области медицины биотехнологий. Мы реализовали несколько проектов, которые сегодня имеют национальный формат работы. Сегодня мы как управляющая компания представляем некий инновационный холдинг, где стартапы оформлены в виде отдельных ЗАО, в состав которых входят разработчики. Работаем с различными институтами Сибирского отделения [РАН], «Вектором», московскими учреждениями.

Исходя из этого опыта, могу сказать следующее. Первое: где мы находим разработки сегодня? Реально существуют два слоя. Это тот слой, который коммерциализируется внутри институтов администрацией институтов или бизнес-менеджментом внутри институтов. Тогда это взаимодействие может происходить только на уровне бизнес—бизнес. Тут мы можем помогать только по дальнейшему продвижению на рынок продуктов, которые там возникают. Второй уровень не попадает в круг интересов администрации или их возможностей для легализации. С этими идеями мы работаем в настоящей компании. Какие участники этого процесса фактически существуют? Администрация НИИ, разработчики, менеджмент и инвесторы. В каждом слое свои проблемы.

То, что касается администрации и работы с администрацией. В институтах на крайне низком уровне стоит вопрос работы с интеллектуальной собственностью. Отсюда возникают две проблемы. Первая — часто мы не можем юридические заплатить лицензионные платежи, потому что просто нет интеллектуальной собственности, за которую мы можем рассчитаться. Поэтому сейчас на понятийном уровне мы думаем и оплачиваем. Это не самая главная проблема, просто на базе такого состояния нельзя создать нормальную систему лицензионных платежей. Вторая проблема — нет предмета для продвижения. Часть интеллектуальной собственности, которая была создана ранее, либо устарела, либо не оформлена должным образом, либо она ушла через публикации или какие-то гранты; и когда начинаешь разбираться — идея хорошая, начинаешь анализировать рынок, смотришь — оказывается, что при выводе её за рубеж… А это основная наша идея, что мы понимаем, что нормальный бизнес можно сделать, когда продукт интегрирован не только на национальный, но и на международные рынки, потому что основные рынки сегодня находятся там, а там критерии подхода к интеллектуальной собственности очень жёсткие. Выходить с чем-то, что недостаточным образом проработано, означает в дальнейшем просто терпеть убытки затрат выхода на рынок. Здесь надо что-то принципиальное делать: либо усиливать патентные возможности институтов, [либо] помогать со стороны государства, — что нужно делать, потому что уровень крайне низкий по сравнению с тем, что сегодня требуется на квалифицированных рынках.

То, что с разработчиками, — здесь фактически проблема известная. Уровень бизнес-понимания и уровень бизнес-культуры понимания денег крайне низкий в этой среде, поскольку очень быстро был совершён переход от социалистической к капиталистической экономике. Поэтому достаточно долгое время — может, год, может, полтора, приходится плясать вокруг разработчиков, чтобы найти этот элемент взаимопонимания. Это серьёзно затягивает развитие стартапов. Первый год мы снимаем риски взаимодействия. Очень часто начинаешь с ними работать. Но оказывается, что они ещё параллельно с кем-то работают.

Следующий уровень проблемы — нехватка менеджмента. Сегодня дефицит квалифицированного менеджмента, который имеет опыт реализации наукоёмких проектов, на порядки отличается от количества научных специалистов, с которыми нужно работать. Здесь получается, что мы формируем систему управляющих компаний, когда на тех специалистов, которые имеют какой-то опыт, вешается несколько стартапов, и при этом мы, параллельно формируя стартап, ищем и готовим менеджера для этого стартапа в дальнейшем. Он может вырастать из этой среды, но это нужно вести специализированный поиск и платить приличные деньги, потому что эти личности пассионарны, и если не платить им должных зарплат, они просто уходят в альтернативные виды бизнеса, где доходность сегодня выше — торговля и т.д.

Что касается финансовых ресурсов, — проблема известная. Никто не хочет вкладывать деньги на ранней стадии финансирования, кроме Фонда Бортника. Его ресурсы ограничены и система довольно сложного взаимодействия. Поэтому, что сейчас предлагается? Формирование «посевных» стартапов, но со значительной долей участия государства. Если сейчас венчурные фонды создаются вместе с частными инвесторами в соотношении 50 на 50, то создание таких «посевных» фондов должно проходить с большей долей участия государства, чтобы оно минимизировало риски. Но при этом участие частного капитала необходимо, чтобы была мотивация не потерять деньги. Через такую систему переносить часть управляющих федеральных возможностей, федеральных фондов на региональный уровень использования имеющихся менеджерских возможностей местного уровня в разных регионах. Для оценки того, куда вкладывать деньги, необходимо привлекать бизнес-сообщество, потому что очень много делается работ, очень много денег тратится без понимания того, что там это нужно. В любом случае эти разработки должны быть интегрированы в мировой рынок, иначе мы должной отдачи от этих вложений не получим.

Мы работали с венчурными фондами. Специалистов по оценке технологических, медицинских рынков просто нет. Это создаёт большие проблемы при дальнейшем расходовании средств. Я предлагаю привлекать каким-то образом бизнес-сообщество при принятии решений о финансировании — хотя бы в качестве экспертов. Спасибо за внимание.

Идея такова, что стартап не является самой ранней финстадией. Должна быть так называемая прединкубация, которая может происходить на базе инновационных центров, которые создаются в корпоративных механизмах. Например, высшее учебное заведение, институт, где выделяется отдельно площадка, где просто люди замотивированы стремлением пойти в этот бизнес, работать в нём, туда приходят и начинают функционировать. Они там свободны от программы институтского обучения. Если сегодня студенты приходят на кафедру, им установлено, чем они будут заниматься, у них нет большой свободы и творческого полёта. Есть творчество — но в каком-то направлении? А люди пассионарные, которые пытаются себя часто самореализовать, должны иметь более свободный выбор. Для этого должны быть созданы условия, во-первых. Во-вторых, должен быть создан механизм определённого ликбеза, [который] нужно создавать при таких инновационных центрах. Потому что есть определённая специфика: есть общее знание бизнес-культуры, а есть специфика работы по коммерциализации в области биотехнологий или ИТ-технологий. Во всём мире это есть.

При поддержке государства некие инновационные корпоративные центры, где обязательно должно быть высшее учебное заведение, институты, которые могут так задействовать возможности этого центра, фактически, коллективного пользования, для обучения бизнес-культуре и некой свободе творчества. Пока люди сами не сделали, не ушли от понимания процесса к пониманию результата — а это самый главный порок, который нужно переключить в голове у научного специалиста, чтобы что-то с ним можно было сделать. Они все живут в состоянии процесса, а нам нужен результат. Это переключение можно сделать только тогда, когда, во-первых, он заинтересован в этом, он хочет этого; во-вторых, это должен быть какой-то реальный процесс, хоть маленький бизнес-процесс, хоть маленький бизнес-проект. Без этого он ничего не поймёт. Либо плясать вокруг него, как мы пляшем полтора-два года, пока человек чего-то не поймёт. Это должна быть какая-то площадка. Когда мы делаем стартап, мы одновременно в нём обучаем человека, который может не быть научным специалистом, а привлечённым со стороны, но работаем вместе с ним. Не каждый научный специалист хочет стать бизнесменом.

Я скажу в заключение несколько слов. Прежде всего, я хотел поблагодарить наших гостей, которые нашли время к нам приехать из Москвы и Красноярска. Выбрать время нелегко.

Мне кажется, было бы правильнее — и нам бы жизнь была облегчена в Сибирском отделении, если бы мы приняли какие-то рекомендации. Во-первых, мне бы хотелось, чтобы итогом этой работы было издание чего-то, хотя бы какой-то брошюры, которая появилась бы в электронной версии на сайтах Сибирского отделения РАН, на сайтах нескольких институтов и в бумажном варианте. Второй момент — не все высказали всё, что хотели. Это невозможно. В связи с этим предложение: довести эту работу до электронного и бумажного текста, потому что некоторые электронные тексты не читают. Попросить добавить туда информацию, которая не была туда доложена, но не в контексте того, какие у нас есть результаты, а в качестве иллюстрации принципов. Есть принцип биодеградирующих пластмасс в Институте биофизики, — а что в связи с этим следует, как можно это делать? Если бы было больше жёстких конструктивных предложений (не критики), потому что есть абсолютное непонимание, и мы находимся в переходном периоде, чтобы не сглаживать концы, но избежать экстремизма. Чтобы было конструктивно, чётко, и углы мы не сглаживали. Если бы это было, было бы много полезного. Тем более что у нас здесь будет технопарк, и Валентин Викторович возглавляет отработку концепций биотехнологического кластера — нам бы это сильно помогло.

Как нам дальше действовать? Прочитать лекцию и то полезно было бы. Если у вас организация представляет собой открытое акционерное общество, есть представители Миннауки, есть Сибирское отделение, которое заинтересовано в технопарке, [можно] создать какую-то школу, провести нам четыре—шесть мероприятий, мы тут обеспечим всю инфраструктуру, встретим гостей, поможем им поселиться. Но проблема в том, что должны участвовать и наши биотехнологии, и биомедики, которые работают в частном бизнесе, и те, кто занимаются академической наукой в разных местах и хотят найти приложение. Поскольку дело это государево, у нас проблема в том, что были времена, когда принимались решения и они выполнялись, а границы бюджетных сроков стирались. Трудно себе представить, чтобы во времена создания атомной бомбы кто-то пришёл из Совмина и сказал, что в Семипалатинске есть полигон, на котором тогда-то будет происходить испытание какой-то бомбы, но его не будут финансировать три месяца, потому что у вас кончается бюджетный год. Про нанокорпорации говорили. Но почему не начать думать над тем, что нанокорпорация — это хорошо, говорят, что мы в этой области имеем большие заделы, но если не будем делать, точно отстанем, [хоть] и заделы кое-какие есть.

Но есть та область, в которой мы уже точно отстали, и хотелось бы догонять не мелкими шажками или имитацией шагов. Мне кажется, что настало время думать об аналоге такой же корпорации, как нано, только применительно к живым системам. У неё задача должна быть совершенно чёткая: создание схемы, которая бы позволила выстраивать и кратковременные, и долговременные, и стратегические программы с интересами института и глобальной инфраструктурой и т.д. Мне кажется, что Минобрнаука сделала правильный шаг, начав глобально осмысливать эти проблемы. Но давайте, начав говорить «а», скажем и «б». В нынешней ситуации без следующего шага, который на порядок больше, ничего сделать нельзя. Иллюстрируя важную позицию, почему государство должно на порядок денег вложить? Есть то, что называется мегаинфраструктурой. Хотим мы этого или не хотим — об этом говорили Вадим Маркович и Валентин Викторович Власов — необходимо, чтобы были элементы глобальной инфраструктуры, мегаинфраструктуры для биотехнологий и биомедицины, которые может создать только государство. Подарил Касьянов Сибирскому отделению возможность построить виварий — но это будет центрообразующая точка, центр формирования активности биомедицинской в первую очередь. Если говорить о том, что в скрытом виде формируется очень мощная структура для медицины, на базе института Валентина Викторовича — Центр новых медицинских технологий — если сказать, что это просто центр медицинских технологий, реально там формируется вся инфраструктура, а она формируется на деньги Сибирского отделения.

Ещё один пример, почему без инфраструктуры нельзя. Это, фактически, элементы научно-производственного конвейера, который за пять лет довёл до сертификации фармпрепараты (при условии, что в 1980-е годы это было сделано). Когда частно-государственное партнёрство — Институт ядерной физики СО РАН, Институт цитологии и ЗАО «Аксис» — организовали систему, и, допустим, ИЯФ предоставляет ускоритель, здесь организовали корпус GMP — это наш патент. Без этой мегаструктуры, где стоит ускоритель, который сделан в советские времена и который нужно заменять новым, ничего не сделать. Но это не имеет отношения к биотехнологиям, это просто пример того, что без неё ничего не сделаешь. Это — мегаструктура, а это — уже частное вложение. Мне кажется, что нужно было бы думать о какой-то более глобальной концепции. И, как я ни прикидывал в течение двух-трёх последних лет, когда был вынужден вплотную заниматься этими делами, без следующего крупного шага, аналогичного Роснанотеху, к сожалению, мы ничего не сделаем. Наш ли уровень принимать решения? Конечно, не наш, но формулировать эту позицию надо.

Последнее, о чём сказал Сергей Викторович Нетёсов, — образование. Действительно, биотехнологов нет. Когда начинаем искать людей для этого центра, это — проблема. Хотелось бы дать рекомендацию, чтобы на базе Новосибирского университета, особенно, когда будет вторая очередь (тем более Сергей Викторович — проректор, который отвечает за науку)… Нам необходимо создание специального отделения или ещё чего-то, чтобы начинать нормальное образование на границе между наукой, технологиями, производством. Без этого мы никуда не пойдём. Я ещё раз хотел всех поблагодарить, остались самые мужественные. У нас был первый этап. Большое спасибо.