Наука и технологии России

Вход Регистрация
11.08.10 | Наука и техника: Гуманитарные науки Записала Светлана Σ Синявская

В поисках универсальной грамматики

Идея учебно-научных лингвистических экспедиций возникла на филологическом факультете МГУ в конце 1960-х годов. С тех пор каждое лето учёные, аспиранты, студенты ездят по стране и исследуют малоизученные языки. Об экспедиции рассказывает её руководитель Сергей Татевосов. Сергей Татевосов: «Действительность удручает: языки вымирают со страшной скоростью, и этот процесс по большому счёту необратим»

– Проект начался в 1968 году, когда нынешний заведующий кафедрой теоретической и прикладной лингвистики Александр Кибрик решил провести первое и в своём роде уникальное коллективное полевое исследование малоизученного языка. Вообще, полевыми исследованиями малоизученных языков занимались с XIX века. Как правило, их проводили миссионеры, поскольку необходимо было переводить Библию на языки тех народов, которым предстояло принять христианство. Александр Кибрик первым в мире предложил принципиально другой метод – коллективного исследования. Его проводит группа подготовленных лингвистов, которые приезжают туда, где живут носители малоизученного языка, и интенсивно работают с ними, но не годы, а недели. Каждый специалист углублённо изучает какую-то конкретную тему по грамматике этого языка. В результате ни один человек не знает язык полностью, зато есть «коллективное знание» (а оно на порядок более полное, ведь одному, даже погружённому в дело, человеку подобный материал за короткий срок собрать не под силу). Такой подход оказался удачным:

проект длится уже 42 года, за это время было изучено около 50 языков.

Для чего лингвисты исследуют исчезающие, малоизученные языки? На этот вопрос несколько ответов. Начну с самого простого. В России много языков, ещё больше их было в Советском Союзе. Описаны и документированы они были по-разному - в среднем довольно слабо, есть несколько языков, вообще не описанных, то есть у нас нет систематических сведений о том, как устроены эти языки, нет словаря. А поскольку язык – достояние человечества, то оно должно быть доступным для людей в виде некоего зафиксированного знания.

Другой ответ на этот вопрос следует искать в сфере языковой политики. В России несколько сотен языков, и многие из них считаются языками второго сорта. Например, люди говорят на языке, у которого нет письменности, на котором не ведётся обучение. Носители такого языка остаются в замкнутом изолированном социуме и не чувствуют себя частью большого целого. Надо сказать, что в советское время языковая политика была более продуманной, чем сейчас. В 1930-е годы энергично создавались письменности для малых народов, родная литература (пусть и искусственно, по приказу «сверху»), готовились национальные кадры, издавались газеты и литературные журналы. Если численность народа была достаточно большой, открывали театры, начинали радиовещание. Сейчас вопрос – а что мы можем сделать для сохранения тех языков, на которых говорят несколько сот или тысяч человек, – не ставится. У меня иногда

складывается такое впечатление, что языковой политики в России просто нет. Поэтому перед лингвистами стоит отчасти и социологическая задача – помочь людям осознать важность сохранения своего языка, осознать себя.

Действительность удручает: языки вымирают со страшной скоростью, и этот процесс по большому счёту необратим. Печально, когда у детей и родителей разный родной язык: какой-то важный опыт не передаётся, прерывается связь поколений. По языку дети русские, а по внутреннему ощущению – иностранцы. В какие неразрешимые коллизии одно входит с другим? Какие повреждения цельности при этом происходят? Это проблема, скорее, для социальных психологов, лингвист же может записать язык, пока ещё живы люди, которые на нём говорят.

Есть и третий ответ на вопрос, почему мы исследуем малоизученные языки. Он связан с лингвистикой как фундаментальной наукой, причём наукой молодой. Не все со мной согласятся, но я думаю, что возникла она, когда появились работы Ноама Хомского. В конце 1950-х годов Хомский, тогда больше философ, чем лингвист, сформулировал важнейшую эмпирическую проблему, которую он осознал как ключевую для лингвистической теории. Почему ребёнок так хорошо усваивает язык? Для того чтобы овладеть им, взрослому необходимы литература, словари, справочники, то есть систематизированное подробное знание того, как устроен язык, который он учит. У ребёнка нет ни грамматик, ни словарей, он слышит лишь чужую речь, и всё же, находясь в худшем положении, ребёнок усваивает язык поразительно эффективно. Почему? Это «почему?» Хомский рассматривает как главный вызов лингвистики. Сам он предположил, что у ребёнка есть некое врождённое знание о языке, которое стремительно включается, как только малыш погружается в языковую среду. Это врождённое знание общее у всех представителей нашего биологического вида, то есть

человек рождается носителем языка – не русского, английского, суахили или какого-то ещё, а языка вообще.

Если это так, то задача лингвистики понять, как устроен этот общий язык. У Хомского есть оппоненты, учёного много и справедливо критикуют за невнимание к некоторым аспектам, но тем не менее именно этот подход сформировал повестку дня теоретической лингвистики: она занимается языком «вообще», или «универсальной грамматикой» (термин Хомского).

Как же изучать этот язык? Есть разные пути. Нейробиологи, например, исследуют головной мозг и пытаются что-то понять инструментальными методами. Лингвисты же, сравнивая разные языки, могут попробовать выяснить, что в языках бывает, а чего – нет. Тем самым нащупать границу возможного и понять, с каким знанием о языке мы рождаемся.

Исследование малоизученных языков приближает нас к ответу на этот вопрос. Мы вносим в теорию новый материал, пытаемся его осмыслить. Языки действительно отличаются друг от друга очень сильно, однако есть ощущение, что различия эти ограничены.

РЕЙТИНГ

3.91
голосов: 11

Обсуждение