Наука и технологии России

Вход Регистрация

«Ладно, пусть делают бомбу, расстрелять всегда успеем»

В годовщину Октябрьской революции мы публикуем окончание интервью с историком Рафаилом Ганелиным. Он объясняет, почему официальная история советского государства начала искажаться, какую роль в этом сыграл абсолютизм Сталина и секретные службы.

Первая часть интервью – «История СССР: что осталось за кадром».

Рафаил_Ганелин Рафаил Ганелин: «А о старой России полицейские генералы в эмиграции, между прочим, в один голос говорили, что старый строй погублен не революцией, а провокацией». Фото предоставлено Р. Ш. Ганелиным

 

Рафаил Шоломович, Вы говорили, что до начала борьбы с космополитизмом история в СССР преподавалась «довольно уравновешенно». Как эта борьба сказалась на исторической науке?

– Борьба с космополитизмом оказалась для исторической науки, конечно, губительной, но не в такой степени, как это было, например, в филологии. Дело в том, что в МГУ, где было главное ристалище, уже тогда наблюдались разные настроения. В это время в Иваново покончила с собой бывшая аспирантка истфака МГУ Нина Разумовская, которую пытались заставить бороться с космополитизмом. И в Иваново не было единодушного голосования по поводу её поступка. В МГУ к Сидорову, который был проректором (Аркадий Сидоров, советский историк, проректор МГУ в 1948–1952 годах. – STRF.ru), явились студенты и аспиранты с требованием привезти гроб в Москву и устроить панихиду в актовом зале МГУ. Он не разрешил, но дал деньги на поездку в Иваново. Гроб, однако, был привезён в Москву, где жена Сидорова встречала его, чтобы оплатить расходы. Кончилось всё это тем, что в конце марта кампания против космополитизма, которая началась в январе, была приглушена.

Справка STRF.ru:
Ганелин Рафаил Шоломович родился 16 октября 1926 года в Ленинграде. В 1949 году окончил Ленинградский университет (исторический факультет), в 1953 году – аспирантуру там же. С 1955 года – младший, старший научный сотрудник Ленинградского отделения Института истории АН СССР (ныне Санкт-Петербургский институт истории РАН). Член-корреспондент с 1991 года – секция гуманитарных и общественных наук (история России).
Занимался историей русско-американских и советско-американских отношений, революционных событий в Петрограде в 1914–1917 годы; деятельности С. Ю. Витте, министра финансов и первого председателя Совета министров России; исследований принципов государственного управления в 1905–1917 годы; историей Петербурга, вопросами советской историографии. Государственные и научные награды: Орден Дружбы; Премии им. В. О. Ключевского (вместе с академиком Б. В. Ананьичем) и С. Ф. Ольденбурга

А беда начальства была ещё в том, что 31 марта должно было открыться совещание по борьбе с идеализмом в области физики. Тогда Курчатов, Харитон и Зельдович пошли к Берии и сказали: «Одно из двух: или бороться с идеализмом, или бомбу делать». Тот сказал одно слово: «Засранцы!» и доложил Сталину. Есть разные версии реакции Сталина. Одна, принадлежащая академику Вонсовскому, была опубликована в «Вестнике Российской академии наук»: «Ладно, пусть делают бомбу, расстрелять всегда успеем». Совещание было отменено, и Суслов собрал редакторов газет и велел им вести себя потише. Хотя не до всех дошло, и, в общем, борьба продолжалась. Потом она переросла в дело врачей. И кончилось, вероятно, тем, что Сталин понял безвыходность своего положения, потому что открытый процесс, рассуждая исторически, был главным средством идеологической победы над противником. В 30-е годы это удавалось, а в 50-х дело не пошло. Рукоплесканий и митингов с требованиями расстрелов, характерных для 30-х годов, не было. Не было и Фейхтвангера, который выпустил книжку «Москва. 37 год» (Лион Фейхтвангер, немецкий писатель, по приглашению Советов два месяца провёл в России в 1937 году. – STRF.ru). А ведь была нужна и западная реакция. Изменились всё-таки времена.

Что именно изменилось в обществе?

– Я думаю, тут сыграли роль «Би-би-си» и «Голос Америки». Жёлтенькие такие ВЭФы (радиоприёмники. – STRF.ru) рижского завода появились приблизительно в 1950 году. И потом, я думаю, что расчёт на массовый антисемитизм оказался неправильным. Кроме того, у Гитлера была открытая пропаганда, а тут она была невозможна. Такая была неудача. Я бы так сказал, что это было последствие принимаемых единолично решений. Абсолютная монархия, которая не выдержала испытаний Первой мировой войны и всего того, что последовало, и в трансформированной своей ипостаси в советское время единоличности принятия решений не выдержала.

Вы полагаете, что такая параллель правомерна?

– Да, только надо разобраться, что это был за абсолютизм. Если говорить о моих взглядах на российский исторический процесс, то я полагаю, что и в том и в другом случае роковую роль сыграло доминирование секретной полиции над всеми остальными государственными органами. В своей последней книге я пишу о том, что советско-германские отношения перешли из ведения дипломатических ведомств в руки тайной полиции тут и там.

А о старой России полицейские генералы в эмиграции, между прочим, в один голос говорили, что старый строй погублен не революцией, а провокацией. Есть мемуары генерала Герасимова, который заведовал петербургским охранным отделением. И он очень прозрачно, без всяких инвектив, описывает события...

… 1905 год. Он держит царскую семью то ли в Царском Селе, то ли в Петергофе. Он ещё был полковником. Государь говорит: «Я завтра хотел бы поехать в Петербург» – «Нет, Ваше Величество, обождите». У него какой-то телефон в Финляндии. Он звонит: «Завтра Его Величество хочет ехать в Петербург». Ему отвечают: «Нет, завтра это невозможно. Вот послезавтра – пожалуйста...»

А кто отвечает? Неизвестно. Мы ведь до сих пор не знаем, кем был Азеф, руки которого в крови министра внутренних дел Плеве, Великого Князя Сергея Александровича... Был ли он при этом агентом полиции или руководителем боевой организации эсеров? Идите – определите!

Разве это неизвестно исторически?

– Известно! Он был и тем и другим! Но как?! Этого мы не знаем. Или другой пример. 1907 год. Витте сидит в своём особняке. К нему приходит журналист Гурьев. Витте даёт ему бумаги, потому что он писал нужную Витте версию его политики. Гурьев должен был работать с ним в отдельной комнате. Приходит лакей, говорит: «Там очень холодно». Зовут истопника... Вдруг истопник просится к графу: «Ваше сиятельство, в дымоходе бомба». Появляются генералы, профессора артиллерийской академии, весь департамент полиции, знаменитый штаб-ротмистр Комиссаров, который потом руководил ГПУ в странах Балканского полуострова. Комиссаров торжественно обезвреживает бомбу. И все уезжают. А потом, пишет Витте, «пришёл Иван Карасев, весьма смышлёный малый, состоявший при мне курьером в бытность мою министром финансов». И он полез на крышу. И увидел, что следы на снегу ведут ко второму дымоходу, в котором также оказалась бомба. И опять приехали генералы, и т. д. «Остаток ночи мы с женой провели в молитве. Слава Богу, она у меня храбрая женщина, – пишет Витте. – А утром она позвонила генералу Сперанскому, смотрителю зданий Зимнего Дворца, и просила прислать дворцовых трубочистов, ибо только относительно них мы могли быть уверены, что они не принесут с собой третью бомбу, сказав, что я сам её туда поставил». Понимаете?

То есть это его представление – а ведь он был первым председателем Совета Министров! – было настолько бытовым явлением, что обретало пагубный характер. И даже по отношению к февральским дням, я убеждён, этот элемент сыграл пагубную роль.

Есть такой документ, опубликованный в 50-х годах: «Записка департамента полиции о заседании ПК большевиков 25 февраля 1917 года». Он не маленький. И там сказано, что предлагалось отравить водопровод, сжечь трамваи, взорвать электрические станции, и т. д. И всё это сделать 27 февраля. Вооружённое восстание! Надо сказать, что, когда этот документ появился, историки партии отнеслись к нему осторожно. Потому что Февральская революция тогда была не в почёте. Всё начиналось с апрельского приезда Ленина, и т. д.

Но всё же в 1967 году было пятидесятилетие революции, я должен был поехать на академической машине за старушкой Марьей Георгиевной Павловой, содержательницей квартиры русского бюро ЦК РСДРП в 1917 году. Я зачитал ей в машине этот документ и спросил: «Марья Георгиевна, как Вы это объясните?»

Она говорит: «Голубчик, это очень просто. На заседаниях ПК всегда был агент департамента полиции. Это был либо Озол, либо Шурканов. Я думаю, Шурканов. У него было 11 детей. Он сам наговаривал Бог знает чего, всё запишет, как сказано, – святая правда! Он ведь не указывал, кто что сказал, – и потом просил у жандармского офицера: “Дайте 15 рублей вместо 10!”»

Вот вам источниковедение! Когда мы говорим об источниковедении, всегда хотим обдумать вопрос: а как реконструируется действительность по бумажному тексту? Но есть ещё одна сторона: как текст отражает эту действительность, когда он создаётся? Одиннадцать детей прокормить, действительно, нелегко. Вот этот Шурканов наговорит и просит – недорого! – всего 5 рублей за такие полёты фантазии.

Но смех смехом, а это 25 февраля 1917 года. У меня нет доказательств, что это донесение в Могилёв к царю ушло. Но допускаю, что ушло. Потому что вечером 25 числа генерал Хабалов, командующий гарнизоном в Петрограде, получает высочайшую телеграмму: «Приказываю немедленно прекратить волнения, недопустимые в трудные дни войны с Германией, и т. д.» Позже он говорил перед следственной комиссией Временного правительства: «Царь велел – стрелять надо». И на следующий день состоялась стрельба в народ напротив Московского вокзала. Там около сорока человек полегло. И учебная команда Волынского полка всё это видела из подвала дома, в котором жил причт (духовенство). Там, где сейчас станция метро, была церковь. И в соседнем доме жил причт. В этом здании в подвале сидели солдатики, пили чай, грелись и всё это видели. А потом они вернулись в казармы, а казармы были там, где Мальцевский рынок, сейчас Некрасовский, – и ночью восстали.

И вот эта историческая случайность, а может быть, и неслучайность, связанная с абсолютным доминированием департамента полиции в государственном управлении, очень серьёзна.

Ведь в 1904 году Плеве, перед тем как быть взорванным, попрощался со всеми. С Коковцовым, с которым они ругались из-за денег в том числе. Один из его знакомых спросил: «Почему Вы так, Вячеслав Константинович?» А он ему ответил: «У меня нет никаких сведений, но директор департамента полиции перестал смотреть мне в глаза...» Понимаете?

А департамент полиции – это было то же самое, что управление госбезопасности в составе НКВД, если прибегать к историческим параллелям. Так что всё это довольно серьёзно.

Вот я и думаю, что этот звонок в Финляндию полковника Герасимова и ответ: «Завтра можно, а сегодня нельзя» – какая же тут абсолютная монархия?!

Между прочим, попытка реставрировать монархическое направление в историографии и в советское время была предпринята Андроповым и генералом КГБ Бобковым, до сих пор здравствующим, к слову. Когда Андропов стал Председателем КГБ, был такой историк Николай Николаевич Яковлев – очень талантливый человек! – сын маршала артиллерии Николая Дмитриевича Яковлева, которого посадили, а вместе с ним и сына. Потом его выпустили, он стал печататься. Ему очень протежировала мадам Устинова. Устинов стал министром обороны, а она была подруга рано умершей матушки Н. Н. Яковлева. Она приставала к Устинову и Андропову: «Ты, Дима, и ты, Юра, – вы недоучки. А Коля [который тогда уже стал профессором]… надо, чтобы он приходил в Политбюро и раз в неделю проводил с вами занятия». Этого ей добиться, правда, не удалось, но на Лубянку его пригласили. Оба они (Андропов и Бобков) были под впечатлением масонской теории происхождения революции. В то время Солженицын выпустил книгу «Август Четырнадцатого», которую они очень боялись. Андропов, прочитав её, говорил, что марксизмом эту книгу не перешибёшь. А надо было перешибать. И Николаю Николаевичу дали задание написать книгу «1 августа 1914 года» – что всё сделали масоны. Ему дали предрасстрельные показания Николая Виссарионовича Некрасова, министра путей сообщения и товарища Председателя Временного правительства. Впоследствии советского профессора, которого много раз сажали, потом расстреляли, перед смертью взяв у него показания против масонов. И дядюшки Велихова, нынешнего академика (Евгений Велихов, физик-теоретик, бывший директор, а ныне президент Курчатовского института. – STRF.ru). Тоже что-то про масонов. Андропов и Бобков проявили источниковедческую подготовленность, предупредив, что не надо писать, что это показания, это-де случайно оставшиеся неизданными воспоминания. Последнее издание этой книжки уже в двухтысячных годах вышло в «Молодой Гвардии» огромным тиражом, сейчас Николая Николаевича нет в живых, но в последнем прижизненном издании он написал послесловие, где рассказал, как именно эта книга создавалась. Вот вам и ещё один пример того, как важно осмысливать, под влиянием каких факторов создавался тот или иной документ или текст.

РЕЙТИНГ

3.08
голосов: 12

Галереи

«50 лет космической эры»

Выставка советской и российской космической техники в фойе ИКИ РАН

28 фото

Обсуждение