Наука и технологии России

Вход Регистрация

История СССР: что осталось за кадром

Помимо официальной советской историографии, получившей отражение в учебниках, была и другая, так называемая устная историография, которая формировалась на научной «кухне» и изредка просачивалась в лекции университетских профессоров. Как в 30-е годы, в режиме жесточайших политических репрессий, исторической науке иногда удавалось оставаться некастрированной, рассказывает известный историк Рафаил Ганелин.

Рафаил_Ганелин Рафаил Ганелин: «Историческая наука как таковая до 30-х годов в СССР преследовалась. Результатом этого было так называемое “академическое дело”: арест Платонова, Тарле, Романова и целого ряда других талантливейших историков»


Справка STRF.ru:
Ганелин Рафаил Шоломович родился 16 октября 1926 года в Ленинграде. В 1949 году окончил Ленинградский университет (исторический факультет), в 1953 году – аспирантуру там же. С 1955 года – младший, старший научный сотрудник Ленинградского отделения Института истории АН СССР (ныне Санкт-Петербургский институт истории РАН). Член-корреспондент с 1991 года – секция гуманитарных и общественных наук (история России).
Занимался историей русско-американских и советско-американских отношений, революционных событий в Петрограде в 1914–1917 годы; деятельности С. Ю. Витте, министра финансов и первого председателя Совета министров России; исследований принципов государственного управления в 1905–1917 годы; историей Петербурга, вопросами советской историографии.
Государственные и научные награды: Орден Дружбы; Премии им. В. О. Ключевского (вместе с академиком Б. В. Ананьичем) и С. Ф. Ольденбурга

Рафаил Шоломович, Вы автор замечательной книги «Советские историки: о чём они говорили между собой». При её прочтении возникает ощущение, что официальная историография в СССР существовала параллельно устной историографии, отражавшей подчас происходившие в обществе процессы более точно и объективно. Во что вылилась эта «устная историография» сейчас, когда можно говорить, особо не оглядываясь на начальство?

– Я сразу же скажу, что сейчас очень сильно выражено такое историографическое направление, которое исходит из того, что никакой надобности в революции не было и предпосылок революции не было. Что это дело рук (из деликатности не говорят «масонов» или «жидо-масонов») интеллигенции, студенчества с его постоянной взволнованностью и наклонностью к бунтовщичеству, то есть дело рук всех тех, кто не мог найти себе место в той упорядоченной жизни, которую давало формирующееся в условиях существовавшего тогда строя гражданское общество. Оно, мол, уже готово было победить, но ему победить не дали. А Дума была проявлением парламентаризма, и государь был первый реформатор, пишут некоторые, – и это фактически верно, потому что, кроме государя, при абсолютной монархии никто никаких реформ провести не может. Пишут, что люди вокруг него были значительно слабее, что они не были на высоте положения, что народ это понимал и существовали очень сильные монархические убеждения, исконные верования, связанные с православием, и что это и был путь России. А модернизация, дескать, происходила в разных формах. Шли с Запада разные веяния. Знаменитая фраза Коковцова «Парламента у нас, слава Богу, нет», сказанная в Думе, получила тогда примерно такую же известность, как афоризм нашего председателя Госдумы Грызлова «Парламент – не место для дискуссий». Но техническая модернизация, мол, была возможна и в таких условиях и осуществлялась.

Но есть, наверное, и альтернативные этому направлению историографии?

– Есть и противоположное направление, которое появилось в 60–70-е годы. Один из его представителей – историограф Владимир Васильевич Поликарпов, многолетний сотрудник «Вопросов истории», который в своей книге «От Цусимы до Февраля» рассказывает про российскую военную промышленность и про то, как на самом деле эта модернизация происходила. Но главное в книге – её первый раздел, который называется «Цусима советской историографии». Посвящён он тому, как в 60–70-х годах группа молодых историков в составе П. В. Волобуева, К. Н. Тарновского, А. Я. Авреха, М. Я. Гефтера, К. Ф. Шацилло и других стала рассматривать вопрос о предпосылках революционного процесса…

Всё это было в таких историографических обстоятельствах, когда абсолютно безо всякой конкуренции господствовала так называемая теория формаций: от родового строя – к рабовладельческому, от рабовладельческого – к феодальному, от феодального – к капиталистическому, а от капиталистического – с неизбежной и почти математической обусловленностью – к социалистической формации. Эта теория была создана, как ни парадоксально, в Государственной академии истории материальной культуры, здесь, на Дворцовой набережной, 18, группой забубённых марксистов, мало что понимавших в исторической науке, но великолепно владевших текстами «классиков». К ним, между прочим, Сталин приставил настоящих учёных Грекова и Струве для придания терминологического наукообразия, и оба, кстати, затем стали академиками. И вот оттуда появилась эта теория формаций, которую Сталин насаждал, хотя иногда сам говорил, что она скучна. Но он её придерживался. Ведь историческая наука как таковая до 30-х годов в СССР преследовалась. Результатом этого было так называемое «академическое дело»: арест Платонова, Тарле, Романова и целого ряда других талантливейших историков. Это было блестящее поколение, подаренное науке предреволюционными годами. Говорят «серебряный век» – о поэзии, о литературе, а в исторической науке годы перед Первой мировой войной и послевоенные, первые советские годы были временем расцвета талантов этого поколения. Тут и Лаппо-Данилевский, и многие другие. Кто-то умер, а выжившие были посажены в 1929 году...

А потом Сталин расстрелял марксистов, придумавших теорию общественных формаций. После чего в 1934 году в развитии исторической науки случился неожиданный поворот. Вообще, 1934-й – роковой год и в политической, и в идеологической истории страны. Был убит Киров. И в этом же году произошло два события в области истории.

Первое событие. Представьте себе заседание Политбюро. Председательствует Молотов. Но протекает заседание своеобразно. За столом, на котором груда учебников, сидит Сталин. Берёт один учебник за другим и говорит: «Этот учебник скучный и плохой и этот учебник по истории СССР скучный…» Вмешивается Бубнов, нарком просвещения, и поправляет Сталина: «История народов СССР» – так назывался официальный учебный курс. Сталин говорит: «Нет! Истории СССР! Русский народ всегда присоединял к себе другие народы. К этому он приступил и теперь…»

Записать это было некому, потому что никто ничего не записывал. Но, придя домой, профессор Пионтковский в своём дневнике, недавно полностью изданном в Казани очень плодовитым и очень компетентным историком Литвиным, это записал. Вскоре Пионтковского арестовали, но брат его, известный юрист, этот дневник сумел сохранить.

Затем происходит другое очень интересное событие. В том же году Сталин обращается с письмом к членам Политбюро, в котором рассуждает о происхождении Первой мировой войны. Это письмо оставалось в самиздате до начала войны. Оно было размещено в журнале «Большевик», в июньском номере, но к читателям пришло, когда война уже началась. Письмо было направлено против статьи Энгельса «О внешней политике русского царизма», очень антирусской. Как известно, ни Маркс, ни Энгельс политику русского самодержавия не одобряли. И Сталин, рассуждая о происхождении Первой мировой войны – что было притянуто за уши, потому что и Маркс, и Энгельс умерли задолго до начала Первой мировой, своё письмо направляет против Энгельса. Это своеобразный факт – что письмо дошло до читателей, когда война уже шла, хотя было подписано в печать ещё до войны.

Это с одной стороны. С другой – тогда же, в 1934 году, Сталин вместе с Кировым и Ждановым подписывает замечания на учебник истории СССР (вышедший из печати в 1936 году уже под этим названием). И в этих замечаниях он требует уделять колоссальное внимание истории народов. Реализовать это можно было главным образом усилиями русских историков, потому что ни у казахов, ни у узбеков, ни у других народов не было подготовленных кадров и даже язык их, может быть, ещё не полностью соответствовал задачам исторического повествования. Большая команда московских и ленинградских относительно молодых историков – в Москве это была Аполлова, историк Казахстана, Кушева, историк Северного Кавказа, в Ленинграде это был Вяткин, историк Средней Азии, Стеблин-Каменская, тоже историк Казахстана – была посажена писать историю народов СССР, и она продвинула это дело. Нельзя этого отрицать.

В том же 1934 году были воссозданы исторические факультеты в университетах, появились они в педагогических институтах, и уже были намётки того, как это преподавать. Ныне покойный историк Яков Соломонович Лурье, у которого есть яркая книга о его отце, Соломоне Лурье, – «История одной жизни», в главе «Афины и апокалипсис» описывает истфак 30-х годов, когда ходили по коридору старые и новые профессора, рассуждали о науке – и тут же производились аресты.

Сейчас сталкиваешься с таким пренебрежительным отношением: «Это все историки КПСС». Но ведь всё непросто. В советские времена устная пропаганда и преподавание истории и политэкономии были такими обходными способами, частично начальством разрешёнными. В газете вы не могли прочитать, что Общество по распространению политических и научных знаний и его лекторы по каким-то стенограммам сообщали в своих лекциях. Так же было и с преподаванием. Приходилось идти на некоторые идеологические компромиссы, потому что надо было что-то сообщать. Устные формы пропаганды, которые должны были заменять абсолютно кастрированную печать и прочее, были необходимы. А сейчас, кстати, этого нет – вместо этого есть политология. Я недавно слушал доклад, в котором все сказуемые на месте, а вместо подлежащих – либо «парадигмы», либо «дискурсы». Вместо «читателей» – «реципиенты». И так далее… А вот эта устная пропаганда того времени была вынужденной, но она была. Лекции Тарле, между прочим, пользовались такой популярностью, что вызывали конную милицию.

Затем война. И тут тоже надо учесть, что, наряду с патриотизацией, война привела к тому, что Сталин стал остерегаться крайностей. Упомянутый выше Евгений Тарле, например, занял патриотическую позицию. У него был вагон, в котором он ездил по стране, читая лекции. Он приехал в Саратов с лекцией о Екатерине II, прославляя её за раздел Польши. Мотивация была очень простой: нашим славным красноармейцам было бы много труднее, если бы она этого не сделала! А Анна Михайловна Панкратова, член-корреспондент Академии наук, находившаяся в эвакуации в Казахстане, заняла противоположную позицию: она считала колониальную политику царизма бедствием, присоединение этих народов к России – исторически неоправданным, и там казахские цекисты вступили с ней в конфликт. И она написала письмо против Тарле.

Представьте жаркое лето 1944 года. Бои в Белоруссии. А в Кремле на протяжении нескольких дней под председательством Щербакова, который был и секретарём ЦК, и начальником Политуправления – генерал! – сидят историки и рассуждают – как быть. Сталин отказался занять какую бы то ни было позицию в этой дискуссии. И дело кончилось тем, что начальник Управления пропаганды и агитации Г. Ф. Александров, впоследствии академик, на всех участников этого совещания составил секретные компрометирующие бумажки, независимо от позиции, которую они занимали. Эти бумажки и стали итогом того научного совещания.

Так что с 1934 года и до самого начала борьбы с космополитизмом история СССР преподавалась, с моей точки зрения, довольно уравновешенно.

 

О том, как советские историки работали с источниками информации, читайте в ближайшее время во второй части интервью с Рафаилом Ганелиным на STRF.ru.

РЕЙТИНГ

4.20
голосов: 10

Галереи

300-летие Ломоносова

На пресс-конференции в Домжуре, посвящённой празднованию 300-летия Михаила Ломоносова, атмосфера была такая же депрессивная, как и погода за окном. Стальное небо, моросящий дождь и ставшие уже привычными жалобы учёных на плохое самочувствие российской науки. Основной посыл академиков и представителей вузовской среды был прост: именно безразличием к отечественной науке объясняется тот факт, что только РАН, МГУ и ещё несколько учебных заведений России готовятся к Ломоносовскому юбилею. В масштабах всей страны следов подготовки к 300-летию величайшего российского мыслителя не видно, уверены учёные.
Подробнее http://strf.ru/material.aspx?CatalogId=222&d_no=42194

7 фото

Обсуждение