Наука и технологии России

Вход Регистрация

Документальное кино и фундаментальная наука

«Молодой русский биолог Александр Сергеевич Ермаков уже несколько лет работает в Шотландии над изучением стволовых клеток в одном из лучших мировых научных центров. Многие учёные о такой работе только и мечтают, но искреннее желание отдавать свои знания родине заставляет Александра сделать попытку вернуться в Россию». Это из аннотации к новому фильму Дмитрия Завильгельского «Возвращение Александра Сергеевича в Россию». Начиная со встречи в родительском доме события развиваются неторопливо. Учёный встречается с друзьями и коллегами, расспрашивает их о работе, интересуется, как живётся теперь нашим научным сотрудникам. И в конце – мощный финал на кафедре эмбриологии СПбГУ. Ермакову не удаётся найти работу в России, и он возвращается в Шотландию. Талантливо показанная личность главного героя, нашего современника, с типичной судьбой эмигранта N-й по счёту волны, так и осталась загадкой. Возможно, поэтому фильм Завильгельского породил у зрителей массу вопросов: кто такой Александр Ермаков, почему ему не сидится на Западе и зачем он стремится в Россию? Чтобы получить ответы, я встретилась с создателем фильма и его главным героем. Но, как это часто бывает, разговор вышел далеко за рамки намеченных планов.

Александр Сергеевич, фильм заканчивается возвращением в Шотландию – и вдруг Вы уже во Франции. Что произошло?

Александр ЕРМАКОВ (А.Е.): – Скажем так, в Шотландии я стал заниматься всё более прикладной наукой. Я работал в международном европейском проекте, в котором сначала было очень интересно. Планировалось, что будут из стволовых клеток делать модели эмбрионов. А потом перешли на более простые модели. Становилось всё больше прикладной полуиндустриальной науки. Я тогда решил, что мне всё-таки надо вернуться в фундаментальную биологию развития.

Александр_Ермаков Александр Ермаков делает доклад на кафедре эмбриологии СПбГУ. Кадр из документального фильма «Возвращение Александра Сергеевича в Россию»

Справка STRF.ru:
Ермаков Александр Сергеевич учился на биологическом факультете МГУ, в 1999 году защитил кандидатскую диссертацию, работал в НИИ биомедицинской химии имени В. Н. Ореховича. С 2001 года работает за рубежом: в Марбургском университете имени Филиппа (Германия), в Институте генетики млекопитающих MRC (Харвелл, Великобритания), в Имперском колледже Лондона, в Институте репродукции человека MRC HRSU (Эдинбург) и в шотландском Центре регенеративной медицины Университета Эдинбурга. В настоящее время работает исследователем в Университете Монпелье 1 и INSERM844

Как Вы нашли новую работу?

– На Западе всё просто, потому что есть система. Ищешь по интернету, шлёшь CV. Там предельно понятно, что и как делать, – в том-то и фокус. Я отправил резюме на вакансию, мне позвонили из Франции. Я им был так нужен, что взяли после собеседования по Skype.

Почему Вы им так понадобились?

– До этого я занимался инкубированием эмбрионов млекопитающих – не так много людей это делали.

В мире?

– Думаю, да.

Что такое инкубирование?

– Дело в том, что с доимплантационными стадиями млекопитающих работать просто. А работать с зародышем, когда он уже имплантирован, сформировался, очень трудно. В принципе, есть два метода. Можно убить беременную самку, достать зародыш. Если это аккуратно сделать, то можно инкубировать в смеси из среды и крысиной сыворотки, которая очень дорого стоит.

В Харвелле, в Оксфорде, я делал скрининг по мутациям, искал те, что влияют на установление левой-правой висцеральной асимметрии. В последнее время у меня был небольшой проект, где я культивировал эмбрионы мыши. Во Франции – я теперь работаю в Университете Монпелье – планируют делать похожие эксперименты, но на более поздних стадиях и хирургические операции. В общем, исследование связано с регенерацией млекопитающих. Взрослые млекопитающие не способны к регенерации конечностей, но на ранних стадиях они могут это сделать.

Каким будет итог этого исследования?

– На стадии десяти с половиной дней у мышиных эмбрионов есть способность к регенерации конечностей, а на стадии 12 дней – уже нет. Учёные хотят выяснить: экспрессия каких генов влияет на способность эмбриона к регенерации конечностей. Кроме того, есть и другой проект, связанный с линией мышей, у которых способность к регенерации повышена. Возможно, это связано со стволовыми клетками.

А когда узнают, какие гены вызывают регенерацию, что дальше?

– На настоящем этапе это просто попытка понять фундаментальный процесс. Скорее всего, если мы это поймём, то сможем это использовать. Есть надежда на то, что с экспрессией этих генов можно повысить регенеративные способности. Но надо во всём этом разобраться.

Дмитрий, Вы будете делать продолжение фильма про Александра Сергеевича?

Дмитрий ЗАВИЛЬГЕЛЬСКИЙ (Д.З.): – Сейчас я другой фильм закончил снимать – «Химики». О «докторе» и Бобровском (Алексей Бобровский, сотрудник химфака МГУ, лауреат премии Президента РФ. – STRF.ru). «Доктор» – это кличка Алексея Никитина. Два друга встретились после давней разлуки. Оба – талантливые учёные. Драматургия заключается в том, что Бобровский – успешный учёный, один из немногих среди нашего поколения. Плюс он ещё и музыкант, человек неординарный. «Доктор» Лёша Никитин – его друг, с которым они вместе учились, жили в общежитии. Лёша защитил кандидатскую диссертацию, работал в Америке – в Филадельфии, потом в Корее – в Сеуле. Он там очень хорошо зарабатывал, потому как до сих пор живёт на те средства. Но в какой-то момент он бросил науку. Окончательно и бесповоротно. Этому посвящён фильм.

Дмитрий_Завильгельский Дмитрий Завильгельский: «Документальное кино можно сравнить с фундаментальной наукой. Оно особенного практического применения не имеет. Для эстетов». Фото из архива Д. Завильгельского

Справка STRF.ru:
Завильгельский Дмитрий Геннадиевич, режиссёр документального кино. Родился в 1973 году в Москве. В 1995 году окончил МГУ имени М. В. Ломоносова, факультет почвоведения. В 1998 году окончил Высшие курсы сценаристов и режиссёров, мастерскую режиссуры документального кино Леонида Гуревича. С 1998 года работает по договорам с телеканалами и кинокомпаниями. Свободный художник. За это время сделал в качестве автора и режиссёра более 20 фильмов для государственных телеканалов, Министерства культуры, частных и федеральных киностудий и как независимый продюсер. Лауреат международных кинофестивалей, национальных премий и фестивалей. Член Союза кинематографистов РФ, Гильдии режиссёров России, Гильдии режиссёров неигрового кино и телевидения. Сайт – http://www.filmdoc.ru. Блог – http://filmdocru.livejournal.com/

А.Е.: – Он вернулся в Россию.

Д.З.: – Бросил науку сознательно, хотя мог бы и здесь работать.

А.Е.: – Однако счёл, что это бессмысленно.

Д.З.:Нанотехнологии в тот момент как раз стали популярными. Его бы с руками оторвали во всём мире. Но он поступил как в своё время академик Сахаров, который проклял своё творение, водородную бомбу. Так и «доктор» почему-то решил, что его научная деятельность может принести вред человечеству. Это правда, а не лишний пафос. Он так считает. Он ушёл во внутреннюю эмиграцию, ни с кем не общался.

При этом он прекрасный собеседник и талантливый человек. Просто в какой-то момент оградил себя от всего, что было связано с его прошлой жизнью, с наукой. Мне удалось с помощью Александра Сергеевича убедить его сделать такой фильм. Моими стараниями произошла встреча двух старых друзей. Задача режиссёра-документалиста – не просто тупо наблюдать жизнь. Может ведь ничего и не произойти. Я помог им сделать то, что они хотели. Я уговорил «доктора» сниматься, и он приехал в Москву из Челябинска.

Какова была идея фильма о возвращении Александра Сергеевича?

Д.З.: – Я думал, что Сашка останется в России. Чувствовал: что-то должно произойти. Задолго до того как он приехал [в Россию], я написал заявку, выиграл конкурс в Министерстве культуры.

И сколько Вы получили, если не секрет?

Д.З.: – Бюджет документального фильма с государственной поддержкой составляет около 900 тысяч рублей. Для сравнения, минимальная государственная поддержка дебютного игрового фильма – 30 миллионов рублей. Оператор-постановщик на игровом фильме зарабатывает гораздо больше всего бюджета документального фильма.

Так, потратили грант. А потом фильм выходит в прокат?

Д.З.: – Нет проката документального кино в стране.

Получается, фильм висит на вашем сайте – и всё?

Д.З.: – Он участвовал в Московском международном кинофестивале, в других фестивалях.

Показали. Дали премию. Что дальше?

Д.З.: – Моя профессиональная жизнь – в кино. Дали премию – дальше работаю.

Но ведь фильм должен посмотреть народ… Что нужно сделать, чтобы «попасть в телевизор»?

Д.З.: – К сожалению, наше телевидение не показывает проблемное кино. Оно вообще прекратило демонстрировать документальное кино наподобие того, которым занимаюсь я. Если раньше телевидение старалось всё же показывать документальное кино, то теперь его количество стремится к нулю. Только канал «Культура» что-то показывает.

А если Вы на «Культуру» отнесёте свой фильм?

Д.З.: – На канале «Культура» знают об этом фильме, но в эфир он вряд ли пойдёт.

Почему?

Д.З.: – Как это «почему»? У нас нельзя такие вещи показывать. Я могу назвать причину, но вы же не напечатаете: у нас сейчас такое правительство, которое насадило цензуру. Я просто очень хорошо знаю эту кухню, я сделал для телевидения много фильмов по договорам.

К чему же можно придраться в фильме об Александре Сергеевиче? Мне просто интересно.

Д.З.: – Как же? Мы строим «Сколково», у нас всё хорошо! В стране всё прекрасно!


«Возвращение Александра Сергеевича в Россию»: «… Искреннее желание отдавать свои знания родине заставляет Александра сделать попытку вернуться в Россию. Здесь его встречают родные и друзья. Здесь же он сталкивается с полным равнодушием своих коллег». Фильм – 44 минуты

А фильм о плохом?

Д.З.: – Ну конечно. Он порочит «социалистическую действительность», как сказали бы раньше.

Объясните, почему Вы пошли учиться на факультет почвоведения?

Д.З.: – Если честно, из-за конкурса. В ту пору он был четыре человека на место. Какой нормальный человек может планировать стать почвоведом? Думаю, с детства лелеять такую мечту невозможно. Я не знаком ни с одним ребёнком, который хотел бы заниматься почвоведением. Мечтают стать лётчиками и космонавтами. А я вообще с детства увлекался энтомологией, собирал коллекцию, потом подарил её биофаку. Думал, поступлю туда, где шансов больше, а потом переведусь.

А дальше?

Д.З.: – Я как-то кино увлёкся. У меня в детстве была маленькая камера, которую дедушке подарили на Выставке достижений народного хозяйства. Конечно, я никогда всерьёз не рассматривал, что буду заниматься кино. Всё-таки я из семьи учёных (отец Геннадий Завельгельский, руководитель группы молекулярной генетики ГосНИИгенетики. – STRF.ru). А потом жизнь развернулась.

Куда Вы пошли после университета?

Д.З.: – Я поступил на Высшие курсы сценаристов и режиссёров, туда берут только с высшим образованием.

И не работали по специальности?

– На самом деле, честно скажу, я проработал лаборантом три месяца в Институте лесоведения, и меня оттуда выгнали. Я приходил, книжку читал и готовился к поступлению на режиссёрские курсы. Меня туда сначала брать не хотели, сказали, что я слишком молод. В режиссуру и драматургию стараются отбирать людей с жизненным опытом. Но взяли, видимо, решили, что я талантливый. Я попал в другой мир и, что важно, сразу в хорошие руки, к замечательному мастеру Леониду Гуревичу, драматургу-документалисту, которого, к сожалению, уже нет с нами. Тогда я понял, что на своём месте.

Что Вы хотите сказать этими фильмами?

Д.З.: – Это фильмы о нашем «потерянном поколении» – о тех, кому сейчас около 40 лет. На самом деле, это мы должны быть хозяевами этой жизни.

Как написал Антон Уткин в новом романе «Дорога в снегопад»… Кстати, главный герой немножко списан с Александра Сергеевича. Так вот, у него есть такая строчка (цитирую по памяти): «Нам 40 лет, а мы ничего не можем в этой жизни». Это парадокс. Я стараюсь что-то изменить своими фильмами, но их не показывают по телевизору.

Странно, Министерство культуры даёт Вам деньги на съёмки и ему всё равно, что будет с фильмом?

– Абсолютно. И это большой минус.

И ведомство не волнуют идеологические вопросы?

– И слава Богу, что контроль не настолько строг. Хотя он есть. Министерство предпочитает социально значимые проекты. Пейзажи с лирической музыкой – на это денег стараются меньше давать, а всё больше финансировать освещение остросоциальных проблем, естественно, со знаком «плюс» для государства.

Как это возможно – освещение проблем «со знаком плюс»?

Д.З.: – Например, что я писал в заявке? Существует проблема – «утечка мозгов». А есть человек, мечтающий вернуться в Россию. И вот мы снимем фильм о том, как он с триумфом возвращается. Почему вы смеётесь? Когда начинаешь снимать, всё получается по-другому.

Документальное кино, кстати говоря, никогда не прекращалось, даже в лихие 90-е снималось. Правда, оно шло «в стол» или в архив. Люди понимали, что это важно, что мы должны что-то оставить потомкам.

Так каким же может быть 40-летний учёный?

А.Е.: – У него может быть потеряна точка опоры. Я был воспитан в СССР. Тогда главным было то, что человек имел возможность делать науку. Та система сломана. Новой не создано. Большая часть российской науки сейчас делается на Западе.

Вы состоявшийся учёный?

А.Е.: – Очень сложный вопрос.

Если бы Вы остались в России, достигли бы большего?

А.Е.: – А я не знаю. Нет единых критериев.

Ну, хорошо, а по западным меркам?

А.Е.: – По западным меркам к 40 годам пора бы уже двигаться наверх и становиться начальником. Проблема в том, что, если вы двигаетесь наверх, вы больше занимаетесь менеджментом, написанием грантов, отчётами по грантам, нежели наукой. Для меня идеалом служит советская наука. Человек начинает работать, пусть даже младшим научным сотрудником, но в своей теме. Какой-то минимум оборудования и реактивов ему обеспечен. Если из его темы каким-то путём вырастают другие темы, он ими тоже занимается. По сути, человек всю жизнь мог работать на одной работе. Не важно, был у него карьерный рост или нет, но, в принципе, человек занимался своей темой стабильно. К сожалению, сейчас такого нигде нет – ни на Западе, ни в России. На Западе идеальное развитие событий – это когда человек как можно раньше становится профессором. С другой стороны, став профессором, очень трудно заниматься наукой.

На Западе путь в науку начинается с лаборанта или research assistant. Сейчас их тоже включают в число авторов статьи. Им поручают не только техническую работу, но и небольшие научные проекты. В принципе, можно работать даже research assistant и стать нормальным учёным. Следующий шаг – PhD, это аналог российской кандидатской степени. Далее надо найти себе постдоковскую позицию (postdoctoral research. – STRF.ru). Постдоковская позиция может быть до трёх-четырёх лет. Постдок – самая основная категория, это люди, которые руками делают науку. В ЕС сейчас действуют законы, согласно которым, если вы долго находитесь на одном месте, вам должны дать постоянную работу. Это вроде бы должно вам помочь, а в реальности руководители стараются не продлевать такие контракты. Идёт борьба с теми, кто слишком долго работает на одном месте. Опять-таки, чтобы иметь свой проект, я должен подниматься на ступеньку выше и становиться PI – principal investigator, аналог нашего заведующего лабораторией. Став завлабом, вы будете иметь всё меньше времени на реальную науку. Обычно, когда человек становится PI, первые полгода-год он сам работает, а потом всё больше превращается в менеджера: ищет деньги, людей, пишет отчёты. Или взять профессора – это уже преподавательская должность. Но реально он преподаёт очень мало, читает всего несколько лекций в семестр. В основном занимается административной работой.

А местным, на Западе, 40-летним учёным легче?

А.Е.: – Из постдоков становятся PI в отношении 1:10 или даже 1:15. Остальные в основном уходят из науки. Надо ещё учитывать, что для меня без разницы, куда ехать на постдок – в Англию, США, во Францию. А для англичанина переезд даже в другой город – это шок. Многие бросают науку уже после первого постдока. В Британии можно долго быть постдоком, теоретически даже до пенсии. Это один путь. Другой возможный путь – уйти в сервис. Это аналог лаборанта или ассистента, но очень высокой квалификации. Как правило, эти люди обладают уникальными умениями. Вас будут уважать, ценить, дадут хорошую зарплату. Третий путь – бизнес, связанный с наукой, например биотехнологический. Четвёртый путь – «столбовой», самый тяжёлый в науке: подниматься наверх, становиться principal investigator, потом профессором. Здесь идёт очень жёсткий отбор.

Какой Вы для себя выберете путь?

А.Е.: – Сложный вопрос.

На сколько лет Вы во Франции?

А.Е.: – Пока на год. Здесь каждый раз временное состояние. Невозможно ничего планировать. Я уже даже не берусь. Тем более что я до сих пор лелею надежду вернуться в Россию в том или ином качестве. Я пришёл к выводу, что не надо ничего планировать. Чтобы вернуться в Россию, надо всё бросить и приехать в неизвестность.

Как Вы воспринимаете свою карьеру?

А.Е.: – Я не думаю вообще о карьере. По формальным критериям, чтобы делать карьеру, надо оставаться в России.

А научную работу?

А.Е.: – Я оцениваю так: я много чего до сих пор недоделал. На Западе вы работаете ограниченный срок, не успеваете что-то доделать, берётесь за новую тему, опять не успеваете её сделать.

Вы с детства мечтали стать учёным?

А.Е.: – Я хотел стать эволюционистом. Мои мама, тётя и дядя – учителя биологии, учились в Мичуринском пединституте. Они мне с детства привили любовь к предмету. В Новомосковске я занимался в кружке при Дворце пионеров. Я с 7 класса ездил в МГУ, участвовал в биологических олимпиадах. Потом учился в заочной биологической школе при МГУ. Мне хотелось попасть на биофак уже лет в 13.

Какое научное направление Вы хотите развивать, сделать там открытия?

А.Е.: – Мне интересно явление морфогенеза. Почему появляются формы? Если вы смешаете полимеры, белки, нуклеиновые кислоты, из этого же не получится организм? Он получается тогда, когда есть некая форма. Почему у нас есть тело? Почему мы не слизни?

А этого до сих пор ещё никто не знает?

А.Е.: – Я не уверен, может ли вообще наука ответить на эти вопросы. Это загадка, которая мучила философов, людей искусства.

Это на уровне генов нужно объяснять?

А.Е.: – Как раз наоборот, на уровне морфогенеза. Я выходец из школы, которая рассматривает его как самоорганизующийся физико-химический процесс. Идея заключается в том, что организм можно рассматривать как интегрированное целое. Гурвич (Александр  Гурвич, русский биолог, открывший сверхслабые излучения живых систем. – STRF.ru) ввёл понятие морфогенетического поля, источником которого служат клетки. В свою очередь, каждая позиция в организме – это результат воздействия этого поля. Альтернативная концепция восходит к Чайлду (американский эмбриолог Чарлз Чайлд. – STRF.ru). В современной науке она высказана в наибольшей степени Волпертом (английский биолог Льюис Волперт. – STRF.ru). Это идея позиционной информации. Волперт говорит, что у организма в определённых местах есть источники градиентов некоторых веществ. Если у вас есть два разных вещества, то их градиенты можно рассматривать как показатели некоей координационной сетки. Поэтому судьба той или иной клетки зависит в том числе от того, какова её позиция в этой сетке координат. В настоящий момент это две главные теории. Лев Владимирович Белоусов идею Гурвича о биополе пытается трактовать не как нечто абстрактное. Информация может передаваться с помощью структурно-механических напряжений. Если просто взять и вырезать некий кусок ткани развивающейся амфибии и закрепить (на субстрате), то часть клеток начнёт поляризоваться, и вытягиваться, и натягивать оставшуюся ткань. В итоге домен поляризованных клеток натянет эту ткань до такого критического предела, после которого клетки перестают поляризоваться. Таким образом можно получить простейший морфогенез, так как мы получим два домена – поляризованных и неполяризованных клеток. Один будет доменом высоких поляризованных клеток, другой – растянутых клеток. По этой теме очень много экспериментов было поставлено. В частности, в 20-х годах показали, что, если взять дорсальную губу бластопоры амфибии – это организатор у амфибий – и пересадить, можно получить дополнительную ось тела. Тогда считалось, что морфогенез организуется в ходе индивидуального развития с помощью неких структур, называемых «организаторами». Вокруг них строится всё остальное – осевые органы, осевая структура тела. В 1970-х Белоусов показал, что если вырезать дорсальную губу бластопора и её перенатянуть перпендикулярно будущей оси, то закладки хорды и сомитов образуются тоже перпендикулярно тому, как это было бы при естественном развитии. Если эксплантат дорсальной губы перенатянуть, то можно перенаправить и направление осевых органов.

Нынешняя работа не позволяет Вам этими вещами заниматься?

А.Е.: – Вокруг этого всё время кручусь. У меня был большой кусок работы в России, который я как раз делал по морфогенезу амфибий и роли в нём механических напряжений. В Британии я тоже занимался ранним морфогенезом. Если на амфибиях я изучал закладку осевых структур тела, то здесь я изучал закладку левой-правой оси. В данном случае теория использовалась, в общем, тоже биомеханическая. В конце 90-х – начале 2000-х было показано, что у млекопитающих решающую роль в организации левой-правой оси тела играет биение ресничек в зародышевой структуре, называемой гензеновский узелок. Считается, что эти реснички бьются и создают левосторонний ток жидкости, что, в свою очередь, активирует другой тип ресничек, которые выступают как рецепторы. Этот другой тип ресничек связан с механо-чувствительными каналами. Эти каналы запускают кальций, и активируется некий каскад генов в левой стороне. Кроме того, я долго работал со стволовыми клетками. В частности, изучал роль кальциевых ионов в самоподдержании стволовых клеток. А сейчас я обратился к регенерации, что находится на стыке морфогенеза и биомеханики, потому что, чтобы создать структуру, важно провести некую механическую работу.

Вы хотите остаться в науке и сделать что-то из того, о чём мечтаете?

А.Е.: – Я-то хочу.

Что мешает?

А.Е.: – Это очень тяжёлый вопрос. Правильно Дима сказал про «потерянное поколение» – проторённого пути для нас нет. Я думаю, что для более молодых поколений всё проще. Это с нашим такая незадача вышла.

А чем оно особенное, наше поколение?

Д.З.: – Мы выросли в Советском Союзе, на других принципах. Сейчас ведь молодёжь другая. Мы проигрываем ей по всем статьям.

А.Е.: – Я объясню. В начале 90-х народ уезжал из позднего СССР и России в Америку. Те, кто ехал тогда, быстро становились профессорами. А те, кто уехал в начале 2000-х, преуспели мало. Всё просто: первые уезжали после 10–15 лет занятия серьёзной наукой на высоком, мировом уровне. А мы уезжали, когда жрать было нечего. Если был нормальный начальник, какую-то науку мы делали. Либо творился самый настоящий беспредел: появился тип научных руководителей, которые просто сидели и рассказывали, какие они великие учёные, одновременно не давая ничего делать, потому что тогда надо было бы прикладывать какие-то усилия. В лучшем случае ты уезжал из нищеты, когда тебе раз в месяц удавалось поставить серьёзный эксперимент. А в худшем – до выезда тебе просто мешали. Это было безумие.

То есть в своих неудачах Вы обвиняете…

Бориса Николаевича Ельцина. Не в своих личных, а в неудавшейся судьбе целого поколения, в бедах всей страны. Он разрушил науку вкупе с Чубайсом. По-моему, это очевидно.

Я пытаюсь понять, Вы себя считаете удачливым человеком?

– Полагаю, что так. Во-первых, я жив.

Да, и это уже удача.

– Во-вторых, я в науке. Но если брать интегрально, конечно, Россия сейчас проигрывает после того, что с ней сделали в 90-е. В целом моё поколение не очень удачно устроило жизнь. Большинство бросили науку. У оставшихся дела складываются сложно.

Сейчас просто даёт о себе знать долговременный эффект распада СССР. Если до недавнего времени ещё существовало старшее поколение, хоть ему и было за 70 лет, речь шла об энтузиастах науки. А вскоре оно совсем уйдёт.

Д.З.: – Я могу сказать следующее: мой сын учится в 8 классе лицея. Я невооружённым глазом вижу, как идёт уничтожение образования. Как в советское время дело точно обстояло, я не знаю, потому что последние годы захватил в биологической спецшколе № 199. Но взять уровень образования тогда и сейчас – это небо и земля, что подтверждают сами учителя. В обычной школе ребёнку вообще делать нечего, если он на что-то нацелен, потому что это школа для дебилов, выражаясь простым языком. Мой сын учится в лицее. Он с большим трудом туда поступил. Что сейчас там происходит – это просто за гранью добра и зла. Пытаются лицей уравнять. Для чего это делается, я не знаю. В общих словах можно сказать так: для того, чтобы такими людьми было легче управлять. Я в это верю, кстати. То, что это делается целенаправленно и откуда-то сверху, довольно отчётливо видно. Я не поклонник теорий заговоров, но я вижу то, что происходит с детьми и образованием.

Давайте вернёмся к фильмам. Про учёных ещё будете снимать?

– Да, я постараюсь продолжить. Уже есть «Химики», теперь берусь за физиков – попробую наладить диалог с ребятами из Института космических исследований, которые занимаются тёмной материей. Кроме того, я хочу сделать цикл о современных учёных, разбросанных там и тут.

Плакат_Химики Плакат нового фильма Дмитрия Завильгельского «Химики». Съёмки фильма закончены, проведён первый монтаж. В конце года ожидается премьера

Надеетесь получать финансирование под этот цикл?

Д.З.: – Надеюсь. А как без финансирования? Кино требует вложений. Пока нас финансируют, мы живём. Документальное кино можно сравнить с фундаментальной наукой. Оно особенного практического применения не имеет. Для эстетов. Даже если оно идёт в прокате, в зале 1–2 человека сидят. Это не «Гарри Поттер», на которого ходят миллионы. Говорят, на заре перестройки Юрис Подниекс с фильмом «Легко ли быть молодым» собирал аншлаги, его ленту посмотрело огромное количество людей. Но необходимо отметить, что люди шли не на фильм Юриса Подниекса, великого документалиста, а на тематику. Я сейчас о поэтах делаю фильм, задаю своим героям глупые вопросы. Евтушенко, Вознесенский, Ахмадуллина собирали огромные аудитории. Я спрашиваю: «А сейчас-то что?» Они отвечают: «Потеряли актуальность». Тогда шли не на поэзию, а на социальное явление. Можно было услышать слово, протест против «генеральной линии партии», узнать что-то другое. Документалистика имеет узкое значение, это документ времени.

В советское время все стремились к образованию. Помню, общался со старшими товарищами, работавшими на телевидении, – там планка была совсем другая. Учёный был героем. Вспомним советские фильмы – работяги учились, в вечерние школы поступали. Народ не считали за стадо…

… и сидели при Сталине.

А.Е.: – Сейчас тоже много кто сидит.

Д.З.: – «При Сталине» – это всё-таки немного другое. Я имею в виду эпоху при Хрущёве и чуть позже.

Эпоху «застоя»?

Д.З.: – Да. Люди работали на то, чтобы образовывать народ, нести «доброе и светлое» в тёмные народные массы.

А.Е.: – Говоря о лагерях, – люди там науку делали. Вспомнить хотя бы Чижевского, Гумилёва, Королёва. Даже в заключении были условия для того, чтобы делать науку.

Вам бы там лучше жилось, что ли?

А.Е.: – Я не знаю.

РЕЙТИНГ

3.82
голосов: 11

Галереи

Стройотряд Изумрудного города

Корреспонденты STRF.ru провели день в Ботаническом саду МГУ вместе с волонтёрами со всего мира. Для чего сюда едут волонтёры со всего мира и зачем они нужны Ботсаду, выяснили наши корреспонденты.

22 фото

Обсуждение